— Ты можешь сколько угодно играть в ханжу, но я почувствовал твой стояк, — он отворачивается к следующему трупу, произнося эти обличающие слова так, будто они и вовсе ничего не значат, будто он не рушит представление Лиама о себе и собственном внутреннем мире. — Я — счастливый обладатель тысячи грехов, не спорю. Но я честен с собой. А ты, — кожаная куртка приподнимается, когда Зейн засовывает пистолет за пояс на спине, и Лиам шумно сглатывает. Гарри интересно, реагирует ли он подобным образом на пушку или его привлекает совершенно другая часть Зейна. — Ты чёртов лицемер, детка.
Сладкое слово, которым Луи называл своего парня слишком часто из уст убийцы звучит холодно и издевательски, но с неотъемлемым шармом. Лиам отворачивается, униженный. Каждый из его друзей деликатно смотрит в другую сторону, стараясь не замечать румянца, горящего алым заревом на щеках.
Неловкой ситуация остаётся ровно до того момента, пока один из лежащих на земле мужчин не вздрагивает: он вытягивает к наклонившемуся над ним Зейну свои покрытые ранами и цепляющиеся за воздух окровавленные руки, пытаясь достать до такого желанного человека стёртыми пальцами. Для Гарри совсем не удивительно, что инстинктивно Лиам бросается на помощь; он всём корпусом подаётся в их сторону.
Хруст шеи, когда Зейн разделывается с недобитым инфицированным, вовсе не похож на звук, с которым рвётся ткань. Он влажный и страшный. Гарри чувствует, как к его горлу подкатывает кислый комок, который он вынужден подавить, когда Зейн спрашивает, обращаясь напрямую к нему:
— И ты веришь, что твой парень сможет вернуться будучи этим?
Беспокойство, стремление вернуть то краткое счастье, что было в прошлой жизни, не покидает ни на минуту. Гарри вынужден бороться с постоянным тянущим волнением, с этим распирающим грудь импульсом добраться до своей пары и вернуть её. Всё это отупляет, заставляет его мозг вариться в подогреваемом котле эмоций и беспокойств. И всё же, когда тёмные, серьёзные глаза Зейна смотрят ему прямо в душу, он находит в глубине себя слова, объясняющие природу этой надежды.
— Разве мир не рассыпался каплями, когда в нём наряду с нами обычными людьми, которые верили, что знают о своей реальности всё, существуют они, безумные, разлагающиеся каннибалы? — Гарри в запале указывает на убитых Зейном заражённых. — И почему бы не случиться немыслимому чуду, если произошло невыразимое бедствие?
Голос дрожит, как горячий воздух над раскалённым асфальтом. Жужжание мух и пение птиц в лесу, у кромки которого они замерли, остановленные внезапным нападением, такое летнее, такое обычное. Если закрыть глаза, не смотреть на изъеденные язвами и гноем рты лежащих у их ног трупов, то можно представить себя в обычном августовском полдне.
И только у Гарри внутри космическая пустота от потери: ничто не сможет её залечить или замаскировать. Ни одно привычное действие не будет для него прежним, пока Луи не окажется рядом. Не возьмёт его за руку так, как брал сотни раз до этого. Поэтому он отворачивается от Зейна, от лежащих мёртвых тел. От друзей. И направляется дальше в поселение.
Туда, где среди брошенных домов бродит его Луи.
〄〄〄
На обрамлённой самшитом дорожке, ведущей между двумя крайними домами в глубь улицы, они встречают Луи. Его тело неторопливо переваливается из стороны в сторону, когда он слепо бредёт, привлечённый звуками стрельбы.
Гарри не узнаёт свою родственную душу: видит сходство, но нутром чувствует — перед ним другой человек. Нет, существо. Сладкие когда-то губы вымазанны чем-то тёмным и густым. Ногти на пальцах содраны и обломаны.
Прошло всего две ночи, а будто целая эпоха сменилась. И не только в ощущениях Гарри — тело Луи, потрёпанное и израненное, выглядит так, будто побывало в полномасштабной войне. Внутри этого без сомнения живого организма не чувствуется прежней личности. В белых блёклых глазах ни намёка на прежнюю душу.
Как бы хотелось верить, что внутри этой твари всё ещё жив его милый, любящий парень, что сила любви толкает это существо вперёд, к Гарри. К сожалению, это не так. Лицо бледное, почти белое. И окружённые глубокими тенями глаза. Черты лица, когда-то красивого, царственно-величавого, теперь не выражают ничего, кроме жажды и голода.
Рука с тонким запястьем, грязная, окровавленная, с болтающейся наполовину размотанной тряпкой, поднимается. Дрожь сотрясает тело Гарри, желудок подкатывает к горлу. Где-то под языком горькой желчью собирается всё испытываемое им отвращение и страх, когда любимая рука тянется в его сторону. Не для того, чтобы взять ладонь Гарри в свою и нежно сжать, ободряя, а для того, чтобы вцепиться поломанными ногтями. Удержать, пока зубы будут рвать на части.
Пустые глаза обращены к Гарри. Мир тускнеет и уменьшается до булавочного острия, когда он встречается взглядом с таящейся в этих глазах смертью. Зубы в чёрном рту Луи, кажется, даже светятся, как молочно-белое стекло. Ждут насыщения. Быстрыми, короткими рывками он направляется в сторону Гарри, надсадно хрипя, вытягивая вперёд свои ужасные, цепкие руки.