Словно опоясывающая красная лента боль прожигает тьму. Слепящий свет режет глаза, позабывшие как видеть, разгоняет застоявшийся сумрак. Луи хочет вновь зажмуриться, отогнать назойливую муху-боль от своего спящего разума. Но она жалит, впивается в чувствительные рецепторы во всём его теле.
Боль пробуждает.
Осколки личности снова сплетаются. Из природного упрямства Луи не сбегает от ужасающего его света. Он терпит удушающую боль и движется вперёд. Тянется всем существом туда, где больше не будет рёва и грохота, урагана в темноте. Туда, где не будет оцепенения, так долго держащего его в плену.
Туда, откуда пришла боль.
〄〄〄
В отуманенном мозгу возникает смутная надежда: а что, если если подтянуться навстречу спорящим голосам, тем звукам борьбы, что приглушённо доносятся до него?
Ресницы дрожат, когда Луи едва приоткрывает глаза. В темноте удаётся разглядеть очертание спинки автомобильного сиденья, край пластикового руля. За лобовым стеклом ночь, густая и тёмная, какой она бывает лишь вдали от цивилизации, где нет фонарей, нет горящих вечерами окон и светящихся круглые сутки витрин магазинов. Глухой шелест деревьев, тихий и ненавязчивый, почти неразличимый за вознёй, издаваемой людьми снаружи, подтверждает его мысли.
И первое, что срывается с губ так естественно — Гарри. Но звук застревает в горле, и Луи не слышит даже собственного хрипа. Лишь мышиное копошение, с которым он старается пошевелиться под тяжёлым, удушающим пледом. Бессилие похоже на толщу океанической воды, и Луи будто на самом дне — плотность окружающего пространства того и гляди раздавит его.
Но звук родного голоса, голоса Гарри, с его хриплыми, тянущимися нотками, звучит в его голове и отзывается в крови. Этот запах, который выделяется на фоне других запахов, пропитавших салон автомобиля, ускоряет биение почти остановившегося сердца. Безвольное тело откликается на его нежную, соблазнительную песнь. Этот незабываемый неслышный гул проникшего в лёгкие родного аромата разрывает с треском путы, сковавшие конечности усталостью, накрывает, словно щитом, запечатывает словами: любовь, связь, жизнь.
Странные, плывущие в тумане мысли, разбуженные воспоминаниями о запахе и голосе Гарри оказываются смыты потоком холодного воздуха; дверца автомобиля открывается, впустив порыв влажного, наполненного отголосками дождя ветра. Луи не узнаёт голос, резко отдающий приказания, поэтому не подаёт знака, что очнулся. Он с вызванным слабостью и потерей в пространстве безразличием наблюдает за другой тенью. Человек, которому только что приказывали, наклоняется: как только верхняя половина его тела оказывается внутри салона Луи мгновенно узнаёт в нём свою пару. Запах Гарри и его движения, естественные и правильные, но будто ненастоящие, будто воспоминания из прошлой жизни — всё это толчком включает атрофированный мозг. Внезапно Луи вспоминает об укусе, об инфекции, запертой в его теле, способной вырваться в любой момент. Последнее, чего он хочет — это стать причиной гибели Гарри, утянуть его за собой в тот ад, куда направляется сам.
Поэтому он ищет в слабом теле силы, чтобы поднять руку. Титаническим усилием, словно его мышцы больше не предназначены для обычных вещей, ему удаётся движение. Выпростав пальцы из-под пледа Луи обвивает ими тёплое запястье Гарри: в подушечках пальцев стучит мгновенно ускорившийся пульс.
— К-какого чёрта, Г-арри!
Слабость в пальцах не мешает ему вцепиться в нежную кожу, будто пауку в трепещущую нить паутины, с отчаянием и толикой надежды.
Гарри дёргается от неожиданности. Глухой стук его головы о потолок был бы комичен и обязательно заставил бы Луи улыбнуться раньше, в другой жизни. Сейчас же зарождающаяся паника заставляет его оттолкнуть как можно дальше того, кого он хочет прижимать к себе вечность.
— Гарри, ты…, — Луи кашляет, не в силах совладать с собственными голосовыми связками. — Зачем?
— Тихо, тихо, — приближается вновь Гарри, вовсе не смущённый грубым толчком. — Всё хорошо, Лу, всё будет в порядке.
— Ты сошёл с ума! — наконец прорезается голос. Всё ещё сиплый и срывающийся, но достаточно громкий, чтобы Гарри остановился в нерешительности. — Я просил тебя уйти.
Луи путается в одеяле в бессильных попытках выбраться. В его груди жжёт от каждого движения и чем сильнее он старается, тем быстрее усиливается этот ядовитый огонь. Но отчаяние, овладевшее разумом, маскирует поселившуюся внутри боль, толкает вперёд, подальше от Гарри. Даже на грани безумия и смерти Луи думает лишь о своей паре.
— Это не игра, Гарри! В любой момент я стану монстром, ты понимаешь? — с отчаянием, с остервененнием Луи срывает с себя душащий кусок ткани. — Я не могу рисковать тобой. Я ухожу!
Сомнению в собственных возможностях не сломить волю — Луи готов ползти, если понадобится, прочь от Гарри. Тёплые ладони тянутся к его осунувшимся щекам, к опасным теперь зубам, и он уворачивается, но дверца позади с лёгким щелчком открывается и две женские руки сгребают его в объятие, не позволяя шевельнуться. Светлые волосы Саманты лезут в рот и щекочут кожу, когда она шепчет: