Ее окружал муравейник. Она представляла собой миниатюрную видеокамеру из числа тех, которые располагают в гнезде, чтобы снять и понять невидимую экосистему. Колония ее терпела, но не более того. Здесь никогда не смолкал шум. Повсюду громко говорили, грохотали кулаками в стену, стучали каблуками по плитам пола, закрывали железные дверцы шкафчиков, орали, но также и плакали.
Весь этот полицейский микрокосм, сколь чарующий, столь и непроницаемый, орал, буйствовал и оглушал, будто грохочущий шлюз между двумя мирами – мечтаний и кошмаров.
Смогла бы она стать одной из них? В этом поиске смысла тут же непременно напрашивался положительный ответ. Но разве все так просто? Способна ли она на самом деле влиться в этот шлюз, чтобы изолировать страдания, повсеместно изрыгаемые в этих стенах? Отказаться от комфорта, урезав зарплату сразу в пять раз? Ответы на подобные вопросы даются с трудом. Куда проще склонить голову и попросту их отринуть.
В помещение, где Фрэнк собирал своих людей, постепенно набивался народ. Один за другим пришли Марион, Танги и Жиль. То, что они делали одно дело, бросалось в глаза – как и потребность каждого из них в обособленности от других. Каждые несколько минут кто-то из них в шутку отчитывал другого. В окно кабинета, в котором ее усадили, Эльга увидела, как Фрэнк припарковал напротив входа свой импозантный седан. А несколько мгновений спустя вошел к ней и бросил взгляд на «свой» Париж.
– Я его люблю, хотя порой у меня складывается ощущение, что он от меня ускользает.
– Да кто? – спросила в ответ Эльга, удивленная этим сокровенным признанием.
– Мой город, Париж… Я его на самом деле люблю.
– Фрэнк, мне не дает покоя один вопрос.
– Задавайте. Я отвечу, если, конечно, смогу.
Эльга несколько мгновений покрутила слова в голове, дабы убедиться, что они выстроены в нужном порядке. Ей совсем не хотелось, чтобы в них закралось презрение или чтобы из-за них на комиссара неожиданно снизошло озарение, которое лишь разрушит хрупкую структуру зарождающихся отношений между ними.
– Ну, что же вы колеблетесь! – спросил Фрэнк. – Или он вас больше не гнетет?
– Да гнетет, гнетет, просто я не знаю, как его выразить.
– Тогда просто скажите, и все, так зачастую бывает лучше всего.
Эльга на несколько секунд задумалась над словами Фрэнка, чувствуя его настойчивый взгляд, и, наконец, отважилась.
– Почему вы мне поверили? – выпалила она с таким видом, будто у нее в горле застряла крошка, и она наконец ее выплюнула.
Во взгляде комиссара мелькнул лукавый огонек. Молодая женщина смутилась, не зная, как воспринимать эту его спонтанную реакцию, и заерзала на стуле, чтобы сменить позу, которая вдруг показалась ей неудобной.
– Прошу прощения, я отнюдь над вами не смеюсь.
– А у меня нет никакого желания искушать дьявола или…
– Нет-нет, не волнуйтесь, я не имею в виду ничего плохого.
– Значит, вы согласны, что для флика оказывать доверие, как это делаете вы, не совсем привычно? – шутливо сказала Эльга и тут же пожалела об этой нотке фамильярности.
Фрэнк напустил на себя оскорбленный вид и весело посмотрел, как Эльга опять заерзала на стуле, пытаясь принять более удобную позу. Он уже вышел из того возраста, когда ошибаются в людях. Род занятий ежедневно требовал от него давать оценку представителям рода человеческого, и для этого он получил незаурядную подготовку, в самом прямом смысле этого слова. Такая практика позволяла ему быстрее других доходить, кого надо подозревать, кому помогать и, что еще важнее, к кому прислушиваться.
– Хочу вам кое в чем признаться. Я закончил престижную Высшую школу полиции в Сен-Сир-о-Мон-д'Ор, но свое ремесло изучил совсем не там. Мне пришлось познать его за много лет до этого, когда одним субботним утром я смотрел на маму на рынке Анфан-Руж.
Эльга успокоилась, и к ней вернулась вся ее природная сосредоточенность.
