Максим примерно представлял себе, какой помощи от нее ждать, и потому велел возвращаться на пост и следить за больными. Алиса покраснела, выскользнула за дверь. Напоследок жалобно добавила:
– Если что, я здесь.
Максим был весь в ожидании, в смутных волнениях. Завтра Юльку привезут, она останется как минимум на пару недель. Стоит ли заговаривать с ней о возвращении? Или примириться с мыслью, что вдвоем им не быть, предложить просто встречаться? Как же это мелочно, по-конформистски! Он-то хотел захватить ее, завоевать, владеть целиком и полностью, а все сведется к свиданиям в отелях или у него дома. Отказаться, оставить Юльку в покое? Нет, невозможно. По крайней мере, не сейчас.
До ее приезда он успел подремать, привести себя в порядок. Доставил ее Василий, не Илья; затащил в холл сумку с вещами, проводил до палаты. Максим наблюдал за ними по камерам, ждал, пока Василий уедет. Только его машина тронулась с парковки, Юлька прибежала к Максиму в кабинет, сказала, что ей опять нехорошо, всю трясет. Он попытался было отправить ее к лечащему врачу, но она отказывалась, просила, чтобы только Максим ею занимался. Позабыв об этике и правилах внутреннего распорядка, он повел Юльку в процедурную, сам сделал укол.
Новый антидепрессант дал побочные эффекты; у нее были огромные, как блюдца, зрачки, мучила жажда. Максим успокоил ее, сказал, что это быстро пройдет. Предложил одеться и выйти на воздух, погулять.
– Ты со мной? – позвала она. – Пойдем, мне одной страшно.
Он поводил ее немного по дорожке, разрешил покурить. Юлька сидела на скамейке несчастная, худая, под глазами синяки. Шапка сползла набок, шарф закрывает лицо до самого носа. Она сняла перчатку с одной руки; пальцы, державшие сигарету, дрожали. И все равно Максим видел ее красивой, уверенной – как прошлым летом в Италии, как у него дома в первые месяцы. Вот-вот прищурится, отпустит в его адрес какую-нибудь колкость…
Она поддела снег ногой, подбросила вверх.
– Ненавижу зиму, – сказала, брезгливо глядя, как снежинки оседают на брюках, отряхнулась, посмотрела на ладонь – мокрая.
– В Италии почти весна, – автоматически ответил Максим, – хочешь поехать?
– Не знаю. Мне все равно. Если и там будет страшно, то лучше не надо.
– Не отпускает?
– Нет. Только от таблеток твоих тошнит.
– Это пройдет, вот увидишь!
Максиму-мужчине хотелось ее развеселить, Максим-доктор знал, что ничего не выйдет, пока не подействуют лекарства.
– Депрессивный эпизод с чего начался? – спросил он, садясь рядом с ней.
– Да я не поняла. Все было нормально, потом выпили в клубе, а у меня ночью паника. Куда бежать, непонятно, чужая страна. Вызвали платного врача, он что-то вколол. Я еле дотерпела до Москвы. Не поверишь, в самолете думала: пусть разобьется, пусть! Только бы это закончилось. Мы садились плохо: боковой ветер, самолет сносит. Люди в салоне уже переглядываются, я одна довольна: рухнем сейчас, думаю, и конец. Даже ремень отстегнула, чтобы наверняка…
– Ты же понимаешь, что это болезнь! Сейчас полегчает, будешь опять порхать.
– Скорей бы! А ты серьезно насчет Италии? Мои бы меня отпустили, надоела я им.
– Конечно, серьезно! Ты только лечись. Потом сразу улетим.
– А ребенка просить не будешь? Сам видишь, мне нельзя!
– Не буду, не волнуйся. Живи как живешь.
– И про развод не станешь допекать? Мы свидетельство не забрали, развод не считается.
– Не стану. Ни слова не скажу.
Ее глаза блеснули, лицо чуть оживилось.
– Тогда давай. Мне сколько тут лежать? Когда побочки пройдут?
– Дней десять потерпи.
– Долго! Но делать нечего.
Она вела себя тихо, незаметно. С алкоголиками не болтала, как раньше, держалась в сторонке. Вечерами выбиралась в холл, где работал телевизор, смотрела в экран невидящими глазами. Кто-то из старых знакомых – постоянных клиентов – пытался заговаривать с ней, Юлька хмурилась, не отвечала. Они не обижались, хорошо зная, что такое перепады настроения. Хлопали по плечу, утешали: все пройдет, держись!
Максим проводил с ней все время, какое мог себе позволить, домой уезжал поздно, возвращался чуть ли не на рассвете. Набрал ночных дежурств, и они сидели у него, обсуждали какую-нибудь книгу или смотрели фильм. Он не подступался к ней, не намекал; она тоже была холодная, отстраненная. Но по ночам, когда Максим провожал ее в палату, все-таки просила иногда полежать вдвоем.
Алиса пронюхала, что у него к пациентке личный интерес, ходила с оскорбленным видом. Однажды, выдавая Юльке таблетки на вечерний прием, съязвила насчет «поздних отбоев»: мол, надо ложиться вовремя, не отвлекать дежурного врача. Максим это услышал, вызвал Алису к себе и отчитал, напомнив о субординации. Врач для того и дежурит, чтобы пациент мог к нему обратиться в любое время. Алиса резко ответила, что такое внимание почему-то не ко всем, остальных он сам загоняет спать. Максим прикрикнул на нее; не хватало, чтобы еще огрызалась! Она расстроилась – или сделала вид, извинилась, подошла вплотную.
– Максим Викторович, – сказала дрогнувшим голосом, – я думала, что мы…
– Пожалуйста, – перебил он ее, – иди работай!
