ее из виду, хотя бы временами и казалось, что избранные
им извилистые тропы ведут совсем в другую сторону. На-
ружностью он был схож с королем – те же благородство и
величие отмечали осанку его и черты лица. Но, не в пример
старшему брату, он не страдал никакою немощью, был
энергичен и более легок во всех смыслах этого слова.
Одежда была на нем, как подобало его возрасту и сану,
богатая и тяжелая. Он, как и брат его король, не имел при
себе оружия – только набор ножей в небольшом футляре
висел у пояса на том месте, где полагалось быть если не
мечу, то кинжалу.
Едва герцог показался в дверях, настоятель, отвесив
поклон, почтительно отошел в нишу на другом конце
комнаты, чтобы братья могли свободно вести разговор, не
стесненные присутствием третьего лица. Необходимо
упомянуть, что эту нишу образовало окно, вырубленное с
фасада так называемого дворца – одного из внутренних
монастырских зданий, в котором нередко проживали
шотландские короли, но в другое время его обычно зани-
мал настоятель, иначе говоря – аббат. Окно приходилось
над главным входом в королевские палаты и смотрело на
внутреннюю квадратную площадь монастырского двора,
огражденную справа продольной стеной великолепной
церкви, слева – строением, где над подвалом с погребами
разместились трапезная, капитул и прочие монастырские
покои, совершенно обособленные от покоев, отводимых
королю Роберту и его двору, четвертый ряд строений,
своей нарядной внешней стороной обращенный к восхо-
дящему солнцу, представлял собою просторную
hospitium30 для приема путешественников и паломников и
несколько подсобных помещений – всяческие службы и
склады, где хранились бесчисленные припасы для под-
держания
пышного
гостеприимства
мона-
хов-доминиканцев. Сквозь восточный фасад вел во двор
длинный проход с высокими сводами, приходясь прямо
напротив того окна, у которого стоял приор Ансельм,
имевший, таким образом, возможность заглянуть в темноту
под аркой и наблюдать мерцание света, проникавшего в
открытые наружные ворота, но так как окно расположено
было высоко, а проход уходил далеко вглубь, глаз наблю-
дателя лишь смутно различал пространство под его сво-
дами. Читателю следует запомнить, что и как было распо-
ложено. Возвращаемся к разговору между державными
сородичами.
– Мой милый брат, – сказал король, поднимая герцога
Олбени, когда он наклонился поцеловать ему руку, – мой
любезный брат, к чему такие церемонии? Разве оба мы – не
сыновья Стюарта Шотландского и Елизаветы Мор?
– Я это помню, – сказал, выпрямляясь, Олбени – но,
оставаясь любящим братом, не забываю и об уважении,
которое должен оказывать королю.
– Правильно, очень правильно, Робин, – ответил ко-
роль. – Трон – как высокий и голый утес, где не пустит
корней ни куст, ни цветок. Добрые чувства, нежные при-
вязанности – в них государю отказано. Король не вправе от
души обнять родного брата… не смеет дать волю любви к
сыну!
30 Гостиницу (лат.)
– Таково в известном смысле проклятие величия, мой
государь, – сказал Олбени. – Но небо, отдалив от чрез-
мерной близости с вашим величеством кое-кого из членов
вашей семьи, подарило вам множество новых детей – весь
ваш народ.
– Увы, Роберт, – отвечал король, – твое сердце более
подходит для суверена, нежели мое. С высоты, куда меня
вознесла судьба, я смотрю на скопище моих детей, как ты
назвал их… Я люблю их, я им желаю добра, но их много, и
они от меня далеки. Увы, даже у самого ничтожного из них
есть дорогое существо – кто-то, кого он может прижать к
сердцу, на кого может излить свою отцовскую любовь. Но
все, что может дать король народу, подобно улыбке, с ка-
кою смотрит солнце на снежные вершины Грэмпианских
гор, – далекая, холодная улыбка! Увы, Робин! Наш отец
ласкал нас, а если и бранил, бывало, то в тоне его слыша-
лась доброта. А ведь и он был таким же, как я монархом.
Так почему не дозволено мне, как ему, исправлять блуд-
ного сына не только строгостью, но и лаской?
– Когда бы ласка не была испробована, мой государь, –
возразил Олбени таким тоном, точно ему самому было
больно от этих слов, – тогда, разумеется, в первую очередь
следовало бы прибегнуть к мягким способам воздействия.
Ваша милость лучше всех можете судить, достаточно ли
долго мы применяли их и не пора ли перейти к более дей-
ственным средствам – к суровости и запрету. Всецело в
вашей королевской власти применить те меры к герцогу
Ротсею, какие, по вашему мнению, должны в конечном
счете оказаться наиболее благотворными и для принца и
для королевства.
– Это безжалостно, брат, – сказал король. – Ты мне
указываешь трудную тропу и понуждаешь меня вступить
на нее, не предлагая притом своей поддержки.
– Она всегда к услугам вашей милости, – возразил Ол-
бени, – но мне менее, чем всякому другому, пристало тол-
кать вашу милость на суровые меры против вашего сына и
