— Моей маме угрожал ваш отец. Клялся, что убьет ее, если я не закажу у Мастронарди убийство вашей жены. — Кивок от Манфьолетти, после чего Руслану прилетел удар в живот от Себастьяна. Парень закашлялся, а ножка стула издала треск.
— Дальше, — потребовал Алессандро.
— Когда не вышло убить вашу жену, тот потребовал заказать у человека из России убийство ее матери. — Далее пострадала челюсть. Дерево протяжно заскрипело, а Пономарев оказался на полу. — Дон Манфьолетти, я, правда, не знал, что мне де…
— Почему мне не сказал, придурок? — грустный вздох и неожиданный удар кулаком в ребра. — Хочешь, я проявлю милосердие?
— Дон Манфьолетти, я не хочу умира…
— Умирать, говоришь, не хочешь? — практически выплюнул Алессандро. — Как же ты жалок. Вы все говорите, что не хотите умирать. Стоит приставить к вашей тупой голове пушку, как вы завизжите: «я не хочу умирать»! Но только считанные единицы, смотря мне в глаза, действительно смогут сказать: «
Но главная героиня лишь уставилась на Руслана, ненароком встретившись с ним взглядом. Его глаза не выражали ничего — наверное, у покойника они были и то живее. В этот момент Дарье показалось, что она чувствует страх и боль молодого человека так, словно это ее избили по приказу Алессандро, а затем направили дуло пистолета прямиком в голову. Кажется, что если он сейчас умрет, Дарья тоже почувствует себя мертвой.
— Как знаешь, — хмыкнул Манфьолетти, за секунду, прежде чем спустить курок.
Оглушительный хлопок и человека, что говорил и стонал от боли буквально минуту назад — нет. А его глаза так и остались раскрытыми. Скоро, совсем скоро та синева в радужках поблекнет, затем посереет, а позже и вовсе помутнеет. Руслана больше не существует, а внутри Дарьи что-то оборвалось.
— Видишь, Соколова. Достаточно одной доли секунды и малейшего движения пальцем, чтобы заставить сердце остановиться. Вспомни мои слова, перед тем как решишь чикнуть вены или утопиться. Раз ты чувствуешь боль — значит жива. И твоему недалекому рассудку не помешало бы этому радоваться.
А в мыслях Соколовой уже звучало следующее: «раз ты чувствуешь чужую боль — ты человек». Но, похоже, что продолжение данных слов Чехова для Алессандро осталось неизвестным.
Главный герой огибает Дарью и выходит из квартиры. Девушка же так и остается стоять на месте, из-за чего ему приходится возвращаться за ней.
— Ты остаешься тут? — Даша молчит. Еще бы: она впервые стала свидетельницей убийства. — Боже, Себастьян, ты просмотри на нее! Да у девочки шок, — с наигранной озабоченностью и состраданием в голосе пропищал тот, после чего рассмеявшись, схватил Соколову за запястье и потащил за собой.
Лишь когда они отошли (Манфьолетти захотел прогуляться по Петербургу, поэтому решил обойтись без такси) на приличное расстояние от того треклятого дома, Дарья смогла прийти в себя. Виной тому стала резкая, но весьма отрезвляющая и уже, кажется, привычная боль в ребрах. Это неприятное ощущение преследовало Дарью и в аэропорту, и когда она пыталась поспевать за Алессандро, поднимаясь по лестнице, ибо боялась отстать и остаться одной, и даже сейчас. Однако говорить Манфьолетти об этом девушка почему-то не захотела.
— Что это было? — первый вопрос, да и вообще, первая фраза, слетевшая с ее губ за половину часа, которую она просто плелась за Алессандро.
— Что именно? — он обернулся.
— За что вы…
— За нарушение омерты. Я был вполне милосерден, заметь.
— «Милосерден»?.. — в голосе прокрадываются истеричные нотки. Манфьолетти кладет ей ладонь на лопатки, безмолвно прося ускорить темп шага.
— Давай зайдем? — кивает, указывая на кофейню. Соколова отрицательно вертит головой.
— Недалеко от нас находится моя старая квартира, мы можем пойти туда? — она получает в некоторой мере осуждающий взгляд, но мужчина все-таки соглашается.
Солнце давно зашло за горизонт, а в сердце неприятно кольнуло, когда Соколова зашла в один из дворов стареньких пятиэтажек. Наверняка, Алессандро едва ли отличит первый подъезд от второго и третьего, а чтобы не заблудиться в данном жилом комплексе, ему пришлось бы поднапрячь мозги и зрительную память. Но не Дарье.
— Ты говорила недалеко. Пятьдесят две чертовых минуты моей бесценной жизни, — взгляд на часы и страдальческий стон, когда они поднимаются на четвертый этаж. Но воспоминания ударяют в голову, поэтому девушка игнорирует язвительные фразочки своего спутника, немного отвлекающие ее сознание от боли. Дрожащими руками и не с первой попытки, открывает ключом входную дверь.
В квартире душно, воздух затхлый. Манфьолетти нащупывает тумблер на стене и включает свет. Гостей встречает надпись «welcome» на пыльном коврике в коридоре. Вдоль правой стены расположилась осенняя обувь, синий зонтик раскрыт и оставлен на полу высыхать. В тот день шел сильный дождь, они с мамой промокли до нитки.
