– Юлилла, – произнес он, стараясь быть терпеливым, – я устал. У меня не было времени омыть ноги. В доме полно каких-то незнакомых слуг. А когда я не пьян вдребезги, я весьма благонамеренный и здравомыслящий человек и не занимаюсь любовью публично.
– Но я тебя люблю! – возмутилась она.
– Надеюсь, что так. Я тебя тоже. Тем не менее существуют границы, – сказал он твердо.
Теперь он играл по правилам и хотел, чтобы правила римской жизни распространялись всюду: на его жену, его дом и на грядущую карьеру на Форуме.
Там, в Африке, целых два года думая о Юлилле, он никак не мог вспомнить, какой она человек. Только во что наряжалась и как возбуждалась в постели. Любовница – но уж никак не супруга. Как много женщин, похожих на его жену, он встречал: он видел их в банях, они толпами приходили в его дом, волочились за его друзьями.
Пожалуй, не следовало на ней жениться. Удача пришла к нему после того, как он увидел свое будущее в ее глазах. Это было все, что она для него сделала. Послужила первой ступенью к восхождению, открыла ви́дение новой дороги – дороги Фортуны. Нужно было остановиться на этом. В Риме полным-полно других знатных молодых женщин, более ему подходящих, чем это глупое создание, готовое умереть от любви. Ее стихия – скандал. А скандалы ему больше не нужны, их следует избегать. И вот пожалуйста: он, Сулла, объект безумных выходок! Только скандалов ему сейчас и не хватало. Как же его угораздило связать судьбу с этой женщиной, которая желает владеть им во что бы то ни стало?
Юлилла переменилась в лице. Ее глаза застыли – две неподвижные круглые плошки, в которых не было больше ни любви, ни желания. Что же ей еще остается? Она вспомнила, чуть ожила – ступор прошел. Вино, благодатное вино. Она шевельнулась, приблизилась к столу, плеснула в чашу неразбавленного вина, выпила и лишь тогда вспомнила о муже:
– Вина, Сулла?
Он нахмурился:
– Немедленно прекрати! Ты всегда пьешь залпом, как сейчас?
– Мне нужно выпить! Ты очень холоден и не в духе.
– Да, я виноват, – вздохнул он. – Не думай о дурном, Юлилла. Я исправлюсь. Или, может быть, ты… Да-да, налей мне вина!
В тот же миг она стремительно налила полную чашу и протянула ему, а он выпил почти все.
– Когда я в последний раз получал от тебя вести? Ты не очень любишь писать письма, да?
Слезы текли по лицу Юлиллы, и она не в силах была удержать их. Голос ее прозвучал почти беззвучно:
– Я ненавижу писать письма!
– Довольно хныкать! – сухо произнес Сулла.
– Письма, при чем тут письма? – спросила она, налила себе вторую чашу и выпила тоже залпом.
– Кажется, у нас двое детей? Мальчик и девочка, да? Ты даже не побеспокоилась сообщить мне о мальчике. Я узнал об этом от твоего отца.
– Я болела. – Юлилла по-прежнему плакала.
– Могу я увидеть своих детей?
– Они вон там! – Она зло ткнула рукой в глубину перистиля.
Сулла оставил ее с носовым платком, кувшином и уже наполненной чашей.
Сначала он увидел их через окно детской. Позади что-то бормотал женский голос, но Сулла не разбирал слов и не видел женщины. Все его чувства сосредоточились на двух крошечных существах, которых он произвел на свет. Девочка стояла рядом с мальчиком.
Она была самым очаровательным существом, какое Сулла когда-либо видел, – миниатюрная куколка, само совершенство. С копной рыжевато-золотистых локончиков на голове, с румянцем, как лепестки роз, на молочно-белом лице, с золотыми ресницами и голубыми глазами, такая хорошенькая, такая счастливая, полная нежной любви к маленькому братцу.
А он был самым прелестным мальчуганом на свете – Сулла и представить себе не мог, что у него будет такой сын. Он уже ходил – это было хорошо. Не лежал запеленутый в тряпки. Сестра поддерживала его, а он, злодей ужасный, все время шатался и падал на нее. Оба очень веселились. Они были похожи на Цезаря: тот же удлиненный выразительный овал лица, те же золотые волосы и живые голубые глаза, что и у покойного тестя Суллы. И спящее сердце Суллы начало неспешно пробуждаться, оно словно бы потянулось и зевнуло, готовясь воспрянуть, и вот оно подпрыгнуло, и выскочило в мир – подобно тому, как Афина, созрев, выступила на свет из головы Зевса, – и зазвенело, и запело.
Сулла вбежал в комнату, с сияющими глазами, опустился перед детьми на колени и протянул к ним руки:
– Это папочка. Папочка приехал домой.
Они не стали колебаться, не стали сомневаться и ждать – они кинулись в его объятия, покрывая его лицо поцелуями.
Оказалось, что Публий Рутилий Руф был не первым, кто нанес визит Марию в Кумах. Едва успел вернувшийся герой вникнуть в дела, как слуга доложил ему о прибытии Луция Марция Филиппа. Марий никогда не встречался с ним и даже не был знаком с этой семьей. Удивившись, он приказал слуге провести гостя в кабинет.
Филипп не стал ходить вокруг да около. Он сразу приступил к делу. Это был довольно красивый, самоуверенный молодой человек, представитель древнего рода Марциев, возводящих свой род к четвертому царю Рима – Анку Марцию, который построил Деревянный мост.
