— Гошка в деревню ушел. Мама его за молоком отправила, — негромко сказала Тата. Зубы ее клацнули, и она залпом выпила лекарство, которое сунула ей Люба, поморщилась, подышала открытым ртом. — А мама не знаю где. Кажется, прогуляться пошла. Господи, она же еще ничего не знает! Как я ей скажу? — Тата не выдержала и расплакалась.
— Как ты ей скажешь? — Голос Веры Георгиевны прозвучал неожиданно громко и визгливо. — А какая ей разница? Почему она должна расстроиться из-за того, что моего сына больше нет? Это же не ее драгоценные дети… О нет, конечно, твоя мамочка, как всегда, лицемерно изобразит горе. Она всегда мастерски проделывала такие штуки, и все на них велись. Даже папа… Боже мой, столько лет лжи… Сплошной лжи…
— О чем вы, тетя? — дрожащим голосом спросила Тата. — Что вам мама сделала? Она один из самых искренних людей, которых я знаю. В чем она врала и кому? Отцу? Деду?
— Да всем! — выкрикнула Вера и вдруг задрожала всем телом. — Господи-и-и, за что? Сыночек мой, за что? Как я теперь буду жить?
Хлопнула дверь, и в дом влетела румяная с мороза, веселая Марина в ярком лыжном костюме и шапочке с помпоном.
— Оу, что за сборище и почему в коридоре? — живо спросила она и стянула шапочку со своих золотистых волос, каскадом падающих на плечи. — Обсуждаете наши семейные неурядицы? Не надоело еще сплетничать?
— Марина, — Рафик замолчал, пытаясь подобрать слова, — видишь ли…
— Это она его убила! — вдруг закричала Вера Георгиевна. Вид ее был страшен — высокая старуха в черном тюрбане с безумными глазами протягивала усеянные перстнями руки в сторону невестки и тыкала в нее острым скрюченным пальцем. — Это она его убила. Потаскуха, мерзавка, убийца! Да будь ты проклята! — И, упав на руки Николаю, она бурно зарыдала.
Марина попятилась, оживленное выражение сошло с ее лица.
— Тут что, массовое помешательство? — аккуратно спросила она и требовательно уставилась на Рафика: — Раф, ты тут самый здравомыслящий, ты можешь мне сказать, что произошло?
— Вити больше нет, — мрачно ответил тот.
— Что значит, «нет»? Уехал? Сдержал свое обещание и бросил меня? — Голос у Марины дрогнул.
— Он умер, Мариш. По всей вероятности, сердце, но это нужно еще проверить. — Рафик смотрел на нее, не отводя взгляда, хотя Нина видела, как ему трудно дается каждое слово. Все-таки он очень любил эту семью.
— Как это — умер? — Марина переступила длинными ногами, помяла шапку в руках. — Он не может умереть. Ему еще и сорока лет нет. Какое сердце? О чем вы?
— Это ты его доконала! — снова вскричала Вера Липатова. — Ты убила моего мальчика!
— Послушайте, — прекрасные Маринины глаза начали наполняться слезами, — это все какой-то чудовищный сон. Скажите мне, что вы меня разыграли. Это жестокий розыгрыш, но я вас прошу. Только скажите мне, что это неправда.
Никто не успел ей ответить. Снова хлопнула дверь, и в дом вбежала, точнее, впорхнула Валентина.
— Что случилось? — настороженно спросила она, оглядев мизансцену.
— Виктор умер, — коротко бросил Рафик, будучи, видимо, уже не в силах вдаваться в детали.
— Смерть? Еще одна смерть в этом доме? — Валентина вдруг дико расхохоталась. Смеясь, она сползла на пол и теперь сидела, широко раскинув ноги. — А я знала, я знала, что так будет. Господи, я говорила ему, что ничем хорошим это не кончится.
Рафик сделал шаг, наклонился и резко ударил ее по щеке. Голова мотнулась, словно была приделана на веревочке.
— Прекрати истерику, — приказал Аббасов, и Валентина моментально заткнулась, оборвав свой жуткий хохот. — Иди разденься, умойся и приходи в кабинет. Сейчас приедет следственная бригада, и мне нужно, чтобы ты работала, а не устраивала дополнительные представления. Поняла?
— Поняла. — Валентина встала с пола, размазала по щекам выступившие от хохота слезы и понуро побрела по лестнице. Обернулась: — Извините меня, Рафик Валидович, больше этого не повторится.
«Я ему говорила». — Нина слышала, как, поднимаясь по лестнице, Валентина повторила это несколько раз, и дорого бы дала, чтобы понять, что именно имеет в виду секретарша.
К вечеру суматоха в доме немного улеглась. Оперативная бригада, вызванная Чарушиным, уехала, тело Виктора Липатова увезли. Вера Георгиевна после сделанного ей укола спала в своей комнате. Николай остался дежурить рядом с матерью. Нина отметила про себя, что выглядит он просто отвратительно — на висках залегли желтые тени, щеки впали, глаза утонули в темных кругах. Сейчас тридцатилетнему журналисту легко можно было дать все пятьдесят. Он выглядел измученным и совсем больным. Впрочем, как еще может выглядеть человек, у которого внезапно умер родной брат, а мать чуть не помешалась от горя?
