В ноздри поползла мягкая смесь ароматов дерева, кожи и хлеба. Некоторое время Ма Сун стоял неподвижно. Глаза его постепенно привыкли к темноте, и в сумеречном свете, льющемся через окно, он начал различать очертания дивана и зеркального комода, а потом заметил на неровных стенах темные пятна дверных проемов. Ма Сун стоял перед ними, словно в волшебном сне, и гадал, что же за ними скрывается. Он был похож на легкомысленного студента, который явился на экзамен в полной уверенности, что вытащит счастливый билет и сможет ответить на все вопросы.
Удостоверившись, что на всех трех этажах никого нет, Ма Сун съел две булки, сосиску и выпил свежего, судя по вкусу, молока – прямо из пакета. Все эти угощения были разложены на широком чайном столике перед диваном, будто кто-то ожидал гостей, а гостем был он, Ма Сун.
Косые лучи лунного света падали на каменные стены гостиной. Вот огромная тонкая панель телевизора, украшенная камнями причудливой формы. Ма Сун перевел взгляд дальше. На других стенах он увидел необычные полотна: на темно-синем фоне белые линии складывались в образы. На одном были изображены очень красивые мужчина и женщина с повязанными вокруг голов платками. Они сидели так близко друг к другу, что губы их почти соприкасались. Ма Сун догадался, что это восковая роспись по ткани – традиционное искусство Трех ущелий, откуда он был родом.
Утром Ма Сун проснулся от громкого собачьего лая.
В полусне ему показалось, что это заливается пестрая дворняга, которая жила в их старом деревенском доме, но, открыв глаза, он увидел огромную комнату со сверкающим чистотой окном. Длинные темно-красные кисти молочно-белых штор свешивались до самого дивана, на котором он заночевал. Ма Сун сразу проснулся: это же чужой дом! Он в испуге вскочил, поспешно соображая, как бы унести отсюда ноги, но, оглянувшись по сторонам, понял, что опасности нет. Никого, кроме него самого, в этой огромной гостиной не было.
Посмеиваясь над своими страхами, он прислушался – лай доносился со стороны дома, стоявшего за несколько дворов отсюда. Можно было не беспокоиться. Осторожно, бочком подобравшись к окну, он выглянул на улицу. Дорожки во дворе были залиты ярким солнечным светом. Половина листвы с деревьев облетела. Вокруг не было ни души.
Створка кухонного окна так и осталась распахнутой. Через нее он вчера вечером и пробрался в дом – к счастью, не оставив следов.
Сейчас разумнее всего было бы немедленно выпрыгнуть из окна, но двери, распахивавшиеся перед ним одна за другой, будто уговаривали его остаться. Ему всегда было интересно – что за чудеса таятся за пышными шторами этих вилл? Говорят, хозяева никогда не оставляют дорогие вещи в таких домах, потому что приезжают сюда нечасто – раз в полгода или год. Некоторые построят себе виллу, отделают все внутри и запирают, не ездят туда годами.
В этом особняке вся мебель на первом этаже была зачехлена. На втором этаже – в спальне и кабинете – везде лежал толстый слой пыли. Но нашел же Ма Сун на чайном столике свежий хлеб и молоко! Это значило, что хозяева приезжали совсем недавно. Как знать, может быть, они скоро вернутся. Ма Сун сразу почувствовал внутреннее напряжение, хотя и не хотел уходить отсюда. Тут он увидел красивую лесенку с маленькими ступеньками, которая до сих пор пахла деревом и была так похожа на лестницы хорошо знакомых ему деревенских домов. Он радостно взбежал наверх и оказался в мансарде, которая была совсем не такая, как чердак в его доме в Трех ущельях. У них там обычно сушили кукурузу, табак и острый перец, а здесь стояли какие-то ящики, кругом были раскиданы старые книги и газеты.
Снова послышалось приглушенное собачье повизгивание.
Ма Сун спрятался за шторой. Во дворе он увидел тех же собак, что и вчера. Белый гнался за палевой, а та делала вид, что убегает от него: то пускалась наутек, то снова останавливалась. Каждый раз, когда белый едва не настигал ее, она поворачивалась, негромко тявкала, будто кокетничая, и снова срывалась с места. Белый на нее не сердился, скорее поддавался ее заигрываниям – то припускал за ней, то останавливался, некоторое время выжидал и, улучив момент, снова подбегал и тянулся к ней мордой, чтобы куснуть. Так, перегавкиваясь и догоняя друг друга, пролезая под заборами и проскакивая лужайки, они подобрались к самому окну, за которым прятался Ма Сун.
Вдруг палевая повела носом, припала к земле, со всех сторон все обнюхала, подняла голову и посмотрела в сторону окна. Ма Сун, не выдержав ее взгляда, забеспокоился, высунулся до пояса и зашикал на нее, надеясь прогнать. Но в глазах у палевой загорелось возмущение, и она дважды громко гавкнула. Тут подоспел белый и тоже уставился на него. Ма Сун схватил сосиску, лежавшую на столе, очистил ее от целлофановой пленки, помахал приманкой и бросил ее собакам. Белый, лязгнув зубами, схватил сосиску и, отбежав подальше, перебросил ее своей подруге. Но та ее даже не обнюхала, а просто отшвырнула в сторону.