Раздался звук черпака – женщина накладывала мясо, которое она так долго готовила. А что там еще есть? Хлопнула пробка, и Ма Сун мысленно ощутил сладкий аромат вина. Он вспомнил кукурузное вино Трех ущелий, его яркий букет, который сразу можно было отличить от любого другого. Вино в Трех ущельях очень вкусное, в деревне его пьют на Новый год и в праздники, во время рассадки риса и молотьбы, на свадьбах и похоронах. Его подают в больших чашах к мясу, огромные куски которого накладывают на тарелки. А еще во время застолий поют деревенские песни. Только вот в последние годы товарищи, с которыми они вместе выпивали, уехали из деревни на заработки. Даже если бы он вернулся в Три ущелья, ему пришлось бы наливать только себе.
Теперь же оставалось только прятаться и, облизываясь, мечтать о выпивке. Гость назвал хозяйку Ми Яо – это действительно ее имя? Больно знакомое. Ма Сун осторожно вышел из своего угла и украдкой посмотрел вниз. Женщина была в розовом домашнем халате, с темными, рассыпавшимися по плечам волосами, отдельные прядки которых были высветлены. У нее был острый подбородок и пухлые губы. Мужчина и женщина не были похожи на мужа и жену: обращались они друг с другом бережно, даже сентиментально – между супругами обычно не бывает таких церемоний. Мужчина с удовольствием ел мясо и нахваливал угощение:
– Очень вкусно, просто великолепно.
Ми Яо кокетливо улыбнулась. Это напомнило Ма Суну о той картине, на которой в восковых узорах проступали две сидящие рядом фигуры. Постепенно смолк звон бокалов и посуды, слышно было, как кто-то отодвинул стул, и вскоре все звуки стали тихими и невнятными. В это время за окном без умолку трещали цикады, некоторое время в сумерках еще можно было что-то различить, но потом всё разом померкло. Темнота окутала дом.
Женщина мягко сказала:
– Включи лампу.
– Хорошо, – ответил мужчина.
Нижний этаж наполнился теплым оранжевым светом. Мужчина и женщина какое-то время шептались, потом их шаги послышались на втором этаже. Ма Сун долго ждал, пока в темноте закроется дверь, и никак не мог понять, можно ли вставать. Он лежал ничком на полу мансарды, как ящерица. Ящериц в Трех ущельях называют «змеями с четырьмя лапами». Потом он тихонько выполз из-за шкафа, к счастью, не издав ни звука.
При взгляде сверху лестница напоминала наклонную шахту, на дне которой стоял обеденный стол. Там уже не осталось ничего съестного. Рядом, на диване, лежала куртка молочно-желтого цвета. Дверь спальни на втором этаже была заперта. Оттуда вскоре послышались странные звуки, женщина застонала, будто задыхаясь… Чувство голода, буквально сжиравшее Ма Суна, под натиском внезапного испуга отступило, подмышками потеплело, на лбу выступили капли пота. Он выругался сквозь зубы:
– Будь им неладно!
Ночью Ма Сун незаметно покинул мансарду: нужно было уходить.
Бежал он всё тем же путем – через кухонное окно. Воздух на улице был свежим, бодрящим: к ночной прохладе примешивался аромат роз. В голове у него разом прояснилось, и он без оглядки бросился бежать к западной стене. Когда он уходил, в кухне всё еще горела настенная лампа, а на сковороде маслянисто блестели остатки мяса. Ма Сун схватил подвернувшийся ему под руку пластиковый пакет, положил туда несколько кусков и забрал хлеб. Молочно-желтую куртку, которая была наброшена на спинку дивана, он тоже унес, хорошо помня пробиравший до костей холод вчерашней ночи.
Ночь еще не была глубокой. Радуясь счастливому освобождению, Ма Сун первым делом направился к дыре у подножия западной стены, через которую можно было выбраться наружу и, затаившись в безлюдной роще, спокойно поесть. А затем поймать последний автобус до Пекина, доехать до станции метро Сичжимэнь, рядом с которой на стройке работал его приятель Лао Моу, и найти там местечко для сна. Дойдя до стены, Ма Сун раздвинул спутанные волокна травы и остолбенел.
Кто-то наглухо заделал собачий лаз. Сложенные полукругом кирпичи так же крепко пристали друг к другу, как красный оттиск печати – к листу бумаги. Судя по всему, сделано это было ближе к вечеру. Раствор между кирпичами подсыхал, но всё еще сохранял темные следы влаги. Если рискнуть и толкнуть кладку ногой, то кирпичи, может, и поддадутся… Но, как Ма Сун ни пытался, ничего у него не получалось, только на носах его разбитых ботинок остался серый цементный след.