А еще он подумал, что стал круглым сиротой, что брат его тоже погиб – ни от него, ни от родителей даже праха не осталось. По сердцу у него словно ножом провели. Он не удержался: ноги его подогнулись, и он разразился горестными рыданиями.
Спутники господина Тао тоже устали от многодневного странствия, от голода, холода и от страхов, которых натерпелись, а еще они испытывали невыразимые угрызения совести. Во власти этих острых, мучительных чувств все, кто был в комнате, стали всхлипывать, плакать всё горше и горше.
Тут вдруг послышался голос:
– Братец!
Голос был слабый, но остро пронзавший, словно игла. Сян Хуайтянь так испугался, что тут же оставил рыданья. Все остальные тоже успокоились и прислушались к голосу Сю Нян, доносившемуся из другой комнаты:
– Братец! Помоги мне встать!
Из-за дверной занавески Сю Нян подробно видела всё, что происходит снаружи.
– Братец, ради этого человека твой брат жизнью пожертвовал. Это непременно человек уважаемый. Как же мы можем быть такими неучтивыми? Мама! Отец!
Ее родители откликнулись, и Сю Нян продолжала:
– Поскорее усадите наших гостей! Отец, достаньте ваш золотистый табак, матушка, налейте гостям чая!
– Сестрица! – с болью крикнул Сян Хуайтянь.
– Братец, не плачь, – увещевала Сю Нян. – Твой старший брат еще не ушел далеко, так не надо его огорчать!
– Сестрица, я сделаю по-твоему, – ответил Сян Хуайтянь. – Пусть брату моему не будет горько.
– Он подарил мне сына, – сказала Сю Нян. – И имя ему подобрал. Сына твоего брата зовут Сян Бо.
И наконец попросила:
– Станцуй траурный танец да спой своему брату траурную песню, пусть уйдет он шумно и весело!
По обычаю Трех ущелий для Сян Хуайшу устроили траурную процессию.
После нее все отправились на поминальный ужин, приготовленный Сю Нян. Это была еда Трех ущелий: клейкий рис с травами, сушеные полоски соевого сыра и лук. Всё это перемешивалось и варилось три четверти часа на пару, наполняя дом нежным ароматом.
На столе красовалась домашняя кукурузная водка. Господин Тао поднял полную чашу, чтобы помянуть Сян Хуайшу, выпил и вновь наполнил ее до краев и крикнул в сторону покоев Сю Нян:
– Сестрица! Я пить не умею, но эту чарку выпью в твою честь!
Неожиданно Сян Хуайтянь выхватил у него чашу и, запрокинув голову, выпил до дна, не обращая внимания на онемевшего от изумления господина Тао.
– Сестрица, я возвращаюсь в Баотахэ! Заботься о себе и о племяннике.
Сян Хуайтянь поклонился в сторону внутренней комнаты, повернулся и вышел. Никто не стал его удерживать.
Сян Хуайтянь принял решение построить новый дом на сваях на разрушенном дворе семьи Сян. В плотницком мастерстве Сян Хуайтянь, к счастью, был сведущ. Он раздобыл деревья в глухих горах, соорудил из них опоры, стропила и балки. Хотя труд этот занимал немалое время, но Сян Хуайтянь во что бы то ни стало хотел соорудить светлый дом на сваях с резными карнизами.
Трижды ходил он на Эрцзыбэй, что за горой, свататься к Мэн Тао и трижды получал отказ. Эрцзыбэй – это равнина в горах, подниматься туда нужно было по ровной тропе, над которой витал аромат рисовых зерен. Семья Мэн Тао арендовала рисовое поле в восемь му[46] и горное поле в два му. Занимались они земледелием и ткачеством, и средств на жизнь им вполне хватало. Родители Мэн Тао сказали:
– От вашей семьи Сян только фамилия и осталась, неужели Мэн Тао пойдет за тобой, чтобы жить в твоей пещере? Лучше уж ты переезжай на Эрцзыбэй. Здесь всё уже есть – чем тебе не нравится?
Сян Хуайтянь покачал головой. Родители Мэн Тао рассердились:
– Разве твой брат не поселился в доме жены? Чего же ты не можешь?
Сян Хуайтянь всё равно покачал головой.
Он не мог покинуть побережья. Пусть река, что текла мимо него, всегда оставалась безмолвной, разливалась неспешно, будто старец с длинной бородой, одетый в халат и уходящий прочь, даже не оглядываясь. Пусть река поглотила всех его родных, но она текла у него в самой крови, и, помимо ненависти и горечи, испытывал он множество невыразимых чувств. Если он покинет реку, кровь его замерзнет, высохнет. Но как всё это объяснить семье Мэн Тао?
Несколько раз приходил он к ним, но те всё равно были упорны, намереваясь и дальше противиться свадьбе.
– Раз уж ты не хочешь поступить по-нашему, – сказали они, – придется тебе год подождать. Если наладишь свой дом, то Мэн Тао приедет к тебе в паланкине, а если через год твой дом будет еще не готов, тогда мы с тобой породниться не сможем, и ты нас в том не вини.
Мэн Тао пряталась во внутренней комнате и не показывалась наружу. Говорили за нее родители. Сян Хуайтянь надеялся, что Мэн Тао выйдет хоть на минутку, но напрасно. В одиночестве спустился он с Эрцзыбэя и промчался во всю мочь по горной тропе, думая упрямо, что, как бы хороша ни была Мэн Тао, такая ему не нужна.
Он вернулся к себе. При входе был холодный очаг, на двери не было засова. Так он избегал многих ненужных дел. Днями и ночами он таскал камни, копил деньги на отделку дома.