— Ничего… скоро домой, Генка! — не найдя, что ответить, подытожил Егор. — А где стекловский Брайт?
— Так он теперь везде с собакой ходит…
Непринужденно разглагольствуя о самых разных вещах: о «Собаке» и «собаках» (так, между собой, дразнили Стеклова и его кинологов), о фугасах и минах, о предстоящем возвращении домой, Егор и Кривицкий сидели в беседке, на заднем дворе саперной палатки. И что бы там не говорили, как шутят иной раз между собой мужики, разговор, зачинаемый о работе, оставался разговором о работе, и не каким образом не сводился к разговору о женщинах. Скрытые потускневшей за зиму маскировочной сетью беседки, их лиц не было видно, и едва были различимы голоса, и только вылетающие в сторону бетонного забора пивные бутылки, что иной раз беззвучно перелетали через преграду, а иные, неуклюже задевая твердолобую стену, кололись, падая наземь монетным, «зеленым» золотом — чистым и сияющим.
— Никто, Ген, ты слышишь… никто, никогда не скажет, что это был героический период чеченской войны. Минной войны! Никто… Что это было время личной отваги и мужества, и что несомненно и очевидно, — фантастического риска и везения… Ведь не иначе, как везение… вернет нас домой!
— Сплюнь, Егор!
— Ну, я не суеверный! — отмахнулся Егор. — Думал, что и ты не такой… Ты же бывший повар! А говорил: нет разницы, в какую очередь лавровый лист закладывать…
— Ага, а сам… То приснилось, то показалось, то померещилось… ласточки низко летают…
— Ты о чем? На что намекаешь?
— Шучу! Везения, здесь процентов двадцать… Опыт, Егор! Опыт — на все восемьдесят! У тебя вот, он есть. А у меня… — Кривицкий махнул рукой. — Откуда ему взяться?
— Из кулинарии! — шутил Егор.
— Ну, да… Солдата чуть не угробил!
— Ладно тебе, Генόс, не кори себя! Жив солдат-то!
— Знаешь, что самое страшное? Что никто и никогда не вспомнит, что ты был главным героем этого периода войны, ты будешь в тени, потому как не оказался на пути прорыва двух сотен боевиков и выжил; не штурмовал дворец Дудаева и не водрузил знамя российского; не снес, к чертям, мост под которым подорвался генерал Романов… И даже если бы и снес… героем бы не стал. Ты же слышал, сколько раз говорили: за что отмечать? Ты делаешь свою работу, за которую получаешь деньги. Нет, в этом ничего выдающегося, особенного! Это — твоя работа! Радуйся тому, что ты перехитрил многих боевиков с их минами-ловушками, обманул их; спас много тысяч чужих жизней, и если тебя, конечно, не волнует кто они, каждый из них, тобой спасенный, — живи спокойно, наслаждайся жизнью! Твое время, значит, не пришло!
— Надо отлить…
— Да, точно… На холоде, пить пиво приятно первые пятнадцать минут… Потом, все в лед превращается!
— Верно, давай в палатку? Там уж, наверное, все собрались, — предложил раздобревший Егор, по-детски улыбаясь и укладывая «желтый» узор на почерневший снег у забора.
— Пошли…
В палатке по-прежнему было не протолкнуться. В самом центре — толпились солдаты. Невозможно было понять, что происходит. Небрежно распихивая стоящих, Егор двигался к своей кровати. Генка звонко рявкнул, после чего солдаты расступились. У пышущей жаром печи, вытянув к ней босые ноги, сидел кинолога Бойко, с обклеенным лейкопластырем лицом, и рассказывая о печальной потере собачки:
— Я, значит, первые два «стакана» (бетонные сооружения с бойницами, для укрытия войсковых нарядов, и омоновцев, обеспечивающих безопасное продвижение войск по дорогам города) — прошел ладно. — Рассказывал Бойко. — Собачку отпускаю, она заходит, смотрит там все, потом, следом я захожу… У второго, еще двое омоновцев стояли… Говорю: «Что не заходите?» — «Ждем, когда проверишь! — говорят мне. — Боимся!» — Я им говорю: «Давно бы уже сами проверили!» — «Нет! — говорят они. — Мы лучше саперов подождем!» — «Вот охота, говорю, — стоять?» — суть переданного разговора сразу была всем понятна, потому что стаканы находились на почтительном удалении от блокпоста, и в ночное время пустовали. Утром, когда омоновцы шли на посты, по «стаканам», не заходили в них без предварительной разведки сапёров.
«Мы — как Боги! — подумалось Егору, едва он услышал рассказ Бойко. — Без нас, лишний раз, никто на обочину не наступает, не то, что в кусты по нужде сбегать…»
— Короче, к третьему подхожу, — продолжал раненый кинолог, — запускаю «Тайгу», для осмотра блока, на наличие взрывоопасных предметов. А как только собака зашла в него… как пизд. ет! В общем, дальше не помню…
То, что не помнил кинолог, уже знали все, проспект Жуковского потряс пронзительный и сухой взрыв фугаса. Оторвавшийся от земли Бойко, с неестественно выгнутым телом, пролетел несколько метров в облаке серого дыма. Глухо приземлился навзничь, громко брякнув, сыгравшим об асфальт автоматом и пластинами стального шлема «Сфера». В искромсанных гравием и осколками руках, он сжимал оставшийся от собаки кусок поводка…
Собака погибла сразу. Невозможно было определить тип взрывного устройства — собака привела его в действие или все-таки подрывник, наблюдавший за объектом взрыва…
