Межуев положил на стол лист бумаги. Все внешние атрибуты документа были на месте — гриф «Совершенно секретно», красная полоса по диагонали. Так оформлялись все отчёты нелегалов.
«…В период с 10 по 21 июля 1991 года мною совместно с подсобным агентом Ченом проведено бурение в пустыне Мохаве, координаты: тридцать пять градусов северной широты, сто пятнадцать градусов западной долготы. В соответствии с планом "Сдвиг" достигнута глубина сорок метров и заложен фугасный заряд расчётной мощности. Скважина зарыта, следы бурения уничтожены. Инициация возможна в любой момент. Джек. 25.07.91».
— Хорошо. — Верлинов отложил отчёт. — Про «Сдвиг» они наверняка слышали, так что аргументация вполне достоверна. План утверждается.
Он поставил чёрными чернилами размашистую подпись в правом верхнем углу плана операции «Передача».
— Ещё раз обращаю внимание: тщательно проработайте все мелочи.
Детали отрабатывали втроём: Межуев, Резцов и Григорьев.
— Видно, мне судьба влезть в эту операцию, — сказал Резцов. — Я должен был ему другой документ притащить, но явился инициативник, и вопрос отпал. И вот опять!
— Судьба есть судьба, — хмыкнул Григорьев, блеснув золотым зубом. — Я засажу в тебя два или три раза, все в грудь…
— Получить защитный жилет с цветоимитационной прокладкой?
— Зачем усложнять? Шмальну холостыми. — Григорьев покопался в кармане и вынул три «макаровских» патрона с пластиковыми полусферами вместо пуль. — Дело-то мгновенное: выстрелы, ты падаешь, все разбежались. Проверять никто не будет. Только упади естественно.
— Не впервой. Смотри, не ближе двух метров! А то можно морду опалить…
— Всё будет нормально!
— Остальные участники операции об имитации знают?
— Нет. Ни Кислый, ни Асмодей не в курсе.
— Кстати, — вмешался Межуев. — Надо на время операции у Асмодея газовую игрушку отобрать. На всякий случай.
— Отберу, — кивнул Семён.
— Теперь давайте прогоним по этапам: подход, передача, отход…
Морковин тоже инструктировал Каймакова, и тоже довольно подробно.
— Твоя задача проста: выйти из дела живым и здоровым. Делай то, что от тебя хотят, но помни — у тебя свой интерес, у них — свой. И они не совпадают! Поэтому если можно чего-то не сделать или сделать наоборот — тебе это на руку. Меньше риска для твоей шкуры. Имей в виду, очень часто «слепого» агента выводят из игры. Насовсем. Понимаешь?
Каймаков поёжился и потрогал теменную кость.
— Чего же не понять…
Вовчик, как и обещал, купил патроны. Маленькая квадратная картонная коробочка с тяжёлыми жёлтыми желудями. Один ряд не заполнен.
— Восемь тысяч за штуку, сволочи! — возбуждённо пояснял он. — Взял двенадцать — откуда деньги? И так придётся дверь варить одному жлобу…
Каймаков снарядил магазин, дослал патрон в ствол. Материальную часть он изучал в институте, на военной кафедре, в течение шести месяцев. Стрелял один раз — пять патронов: два пробных, три зачётных. Вряд ли он был готов к лихой перестрелке. Но тяжесть оружия придавала уверенность. Покрутив пистолет в руках, он засунул его за пояс, подпрыгнул. Может выпасть. Затянул ремень потуже. Теперь держится надёжно, но невозможно сесть. Попробовал с одного боку, с другого. Наконец пристроил. Нормально и доставать удобно.
Каймакова одолевали дурные предчувствия, он нервничал, руки заметно дрожали. Странный звонок, странный сбивчивый разговор. Клячкин намекнул, что надо бы пойти и предложить себя в спутники. Морковин тоже советовал сходить: мол, дело прояснится. Советовать легко. И легко «прояснять дело» чужой головой и потрохами. А если по ходу неведомого ему сценария он должен превратиться в труп?
— Давай выпьем? — сказал проницательный Вовчик. — У меня осталось.
— Неси, — с облегчением сказал Каймаков.
После первой порции страх если и не отпустил, то ушёл куда-то вглубь.
— Знаешь, какое у меня самое сильное воспоминание детства? — прищурился Вовчик. — Убежали с товарищем из детдома — и на север. В товарняках, на крышах, как придётся… Он говорил — родня там есть…
Вовчик разлил по стаканам остатки водки.
— На одном перегоне уцепились за поручни пассажирского вагона, стоим на ступеньках, а внутрь войти не можем. Ладно, думаем, на полустанке сойдём. А поезд курьерский, не останавливается, прёт и прёт, да скорость такая — не спрыгнешь. Мороз, ветер свистит, руки-ноги окоченели, на беду ссать охота, мóчи нет… И вдруг чувствую…
Вовчик расплылся в улыбке.
— Запах яблок! Сильный, свежий такой… Откуда? Ну, думать особо некогда, не до того, вот-вот упаду — и всмятку, мочевой пузырь разрывается… Короче, заревел, мне лет девять, Вовка — тёзка постарше — тринадцать, что ли. Успокаивает: «Терпи, терпи, сейчас остановится, уже ход сбавляет». А какой там сбавляет… Не знаю, сколько длилось, но и вправду — стали на красный свет. Я перво-наперво отлил, а потом сунулись с Вовкой в собачий ящик, в нём вдвоём хорошо: ветра нет, лежишь валетом — греешь друг друга…
А поезд трогается! Открыли крышку — занято — мешок, огромный чувал с яблоками, вот откуда запах. Что делать? Выбросить к чертям и ехать или с яблоками остаться?
