Верлинов хорошо представлял, кто мог отдать этот приказ, он в деталях видел свой кабинет, сидящего за столом подполковника (или уже полковника?) Дронова, тех, кто его окружает, прекрасно угадывал побудительные мотивы, руководящие каждым. И только сейчас он осознал: отданный наверху приказ сам по себе мало что значит — всё зависит от четырёх крохотных фигурок, разыгрывающих эндшпиль в Эгейском море на глубине сорока метров, у подошвы острова Тинос, потому что в радиусе двух тысяч километров не было сотрудников российских специальных служб, могущих вмешаться в развитие ситуации. Не считая, конечно, посольских резидентур, нелегалов и экипажа лежащей на грунте в девяноста пяти километрах на северо-восток «У-762», которых тоже можно не принимать в расчёт.
Никогда ещё руководитель могущественного одиннадцатого отдела не осознавал столь наглядно, что успех любой — большой, сложной, утверждённой на самом высоком уровне — операции в конечном счёте определяется незаметными из генеральских кабинетов пешками, действующими на свой страх и риск в разноцветных клеточках политической карты мира.
Сзади приближался свет прожектора СПЛ. Верлинов подпустил лодку ближе, ушёл вверх и, спикировав на чёрную палубу, вцепился в прут невысокого ограждения.
Сквозь прозрачную полусферу Крутаков показал ему кулак и поднял руки, изображая команду «Сдавайся». Отрицательно качнув головой, генерал рукояткой ножа стукнул по бронестеклу. Точка, тире, точка…
Трое в «малютке» внимательно читали сигналы. Они являлись «рукой Москвы», протянутой через тысячи километров и три моря, не имели своей воли и не были ни в чём виноваты. Верлинов не хотел их убивать. Но он и себя не считал ни в чём виноватым и, конечно, сам не хотел умирать. Между тем подходило время выбора: воздуха оставалось на семь минут.
«Уходите, иначе утоплю», — передал Верлинов.
После последнего удара он сунул нож в ножны, включил двигатель скутера и взял курс на Тинос, не обращая больше внимания на «малютку», как человек, уверенный, что к его предостережению прислушиваются.
— Совсем охерел, генеральское отродье! — Крутаков взялся за штурвал. — Сейчас догоню — выходите и берите его за жабры!
«Малютка» набирала скорость.
— Что они здесь — золотой «Роллс-Ройс» хранили? — Сысоев недоумённо рассматривал толстую бронированную дверь, совершенно не соответствующую общему облику полузаброшенного, проржавевшего гаража.
«Если бы не Минёр со своим пластиком, хрен бы вошли! — думал референт Седого. — Как они с ребятами справились? Надо было связать сук!»
Несколько человек толкались в гараже, заглядывая в бетонированный прямоугольник смотровой ямы.
— Атас! — крикнул Минёр, вскарабкиваясь по ступенькам.
Все высыпали на улицу. Внутри глухо рвануло, плотная с острым химическим запахом волна вырвалась из приоткрытой двери. Над ямой клубился густой дым, но его на глазах втягивало куда-то вниз, будто там работал огромный пылесос.
Минёр спустился взглянуть на результаты своей работы.
— Готово! — крикнул он. — Тут подземный ход! Ушли, гады!
— Давайте следом! — скомандовал Седой. — Хотя бы одного — живым!
— Фонари надо взять, — сказал Минёр. — Колян, сбегай в машину!
Через несколько минут шесть группировщиков скрылись в чёрном провале. Сысоев заглянул в микроавтобус.
— Ну что?
— Все насмерть. — Иван вытер окровавленные руки. — Непонятно — как… Маленькая дырочка, будто от укола, и всё! А ведь их обыскали… А у водителя шея сломана… Что будем делать? Закопаем или как положено?
Гена помедлил с ответом.
— У хозяина спросим…
Седой придёт в ярость. Очередные потери накануне «разборки»… Но то, что гэбэшник с такой лёгкостью непонятным способом укокошил сразу четверых и придушил пятого, ставило под сомнение целесообразность задуманного предприятия вообще. Как с ними, дьяволами, разбираться? Вообще никто не останется…
Сысоев тяжело вздохнул. Отступать некуда. С ворами договорено, отказаться нельзя. Да шеф и не захочет задний ход включать…
— Не пойму, как он их побил? — повторил Иван.
Он сложил трупы между сиденьями и накрыл брезентом, будто «Фольксваген» вёз обычный коммерческий груз.
— Поймают их ребята, тогда спросишь.
— Как бы те наших не поймали…
Сысоев промолчал. У него уже появлялась такая мысль.
Они шли по земляному полу с ощутимым уклоном, свет фонарей скользил по неровным земляным стенам, головы часто цеплялись за своды, и тогда сверху сыпались комья глины.
— Выключи фонарь и держись ближе ко мне, — сказал явно озабоченный Васильев. Этой штольней не пользовались давно, и передвигаться по ней было небезопасно. К тому же можно упереться в обвал, заблудиться. Тем более без схемы…
Несколько раз им встречались ответвления, пересечения коридоров, но Васильев шёл, руководствуясь одному ему известными признаками.
Сзади бухнуло, в спину подул ветер.
— Догонят? — напряжённо спросил Каймаков.
— Хрен им! Передóхнут, если сразу не вернутся. Или крысы сожрут.
— Крысы? Большие?
На Васильеве были комбинезон и каска с фонарём, Каймакову он дал сапоги, ручной фонарь, газоспасатель и анализатор воздуха.
