На другой же день после основательной подготовки, поднявшись еще до зорьки, дядя Гоша принялся за дело. Первая загрунтованная клеенка уже успела хорошо просохнуть, это вселяло надежду, что краска пристанет отлично.
Дядя Гоша прислушался к себе и услышал то, что и надеялся услышать. Это ворочалось в нем вдохновение, которое он распознал еще много лет назад, но до поры сдерживал и копил. Теперь он дал ему волю. Он взял кисть и решительно окунул ее в белила.
Через два часа картина была полностью готова. На ней густо синел какой-то водоем с поросшими неясной, но весьма зеленой растительностью берегами, а по водоему, надо полагать, плавали два огромных лебедя. Почему-то они получились больше деревьев. Никаких других деталей на картине изображено не было.
Дядя Гоша, потный и лохматый, отступил на два шага и минут двадцать пристально разглядывал свое первое творение. И вряд ли оно ему нравилось, судя по хмурому и даже несколько испуганному выражению лица. Он рисовал деревья зеленой краской, но оказалось, что настоящие деревья вовсе и не зеленые. И вода вовсе не синяя, как он думал всю жизнь. И пропорции явно не соответствовали. А лебеди и вовсе были похожи на кого угодно, только не на лебедей. Дядя Гоша догадывался, что берется за непростое дело, но он не думал, что у него не выйдет совсем ничего. Ведь всеми другими известными ремеслами он, плохо ли, хорошо ли, овладевал. Одно выходило раньше, другое позже, но выходило же. Вполне сходно.
Он снова замазал клеенку охрой, запер мастерскую и ушел в дом. Он забрался на печку и пролежал там весь день. Старуха догадывалась, что произошло, и заговаривать с хозяином страшилась.
Но дядя Гоша вовсе не впал в отчаяние, как показалось его многоопытной жене. Он просто обдумывал свои просчеты, составлял в голове обстоятельный перспективный план штурма не дающегося и манящего искусства. Первая оторопь прошла, он настроился на длительные неудачи и хвалил себя за то, что не связался с этим трудным ремеслом в молодые годы и не загубил себе жизнь. Живопись, теперь он отчетливо понимал, требовала всего наличного фонда времени. И дядя Гоша был готов к этой жертве. Он, конечно, слыхал такие слова, как «талант», «дар божий», но относительно наличия у себя этого самого дара никогда не сомневался. «Комплекс неполноценности» придумали, когда он был уже зрелым человеком.
С трудом дождавшись, когда просохнет грунт, дядя Гоша снова уединился в мастерской. На сей раз он четко продумал композицию, и оставалось только перенести ее на клеенку, что он и сделал — предусмотрительно карандашом. Потом он тщательно подбирал цвета, поглядывая во двор. Его наблюдательный глаз приметил, что цвет окружающей природы зависит, помимо прочего, еще и от расстояния до предметов, от общей освещенности. Уже одно это смутило бы многих, но только не настырного старика. Он взялся за работу не спеша, с удовлетворением чувствуя, что вдохновение и не думало его покидать, а стало быть, все в порядке.
Второй вариант картины, с учетом предыдущих ошибок, получился более трудоемким, но и только. Никакого сходства с действительностью по-прежнему не было. Старик, конечно, помнил, что и у тех полотен, которые вдохновили его когда-то, не все было в порядке, но у него самого выходило хуже.
Не замазывая очередное произведение, он засел за эскизы. Он рисовал все, что взбредет в голову, и за неделю перепортил целую гору бумаги. Звери, птицы, люди, дома, деревья — все выходило уродливым и совсем не похожим на натуру. Если бы бедный старик знал, что даже любой символист и модернист при желании может сотворить лицо, вполне похожее на человеческое, он бы, пожалуй, умер от расстройства. Он этого не знал, но все же чуть не умер. Во всяком случае, спал с тела и как бы полинял. Выходило, что мечта всей его жизни — химера. А это чрезвычайно грустно.
Что заставило дядю Гошу в этот труднейший момент жизни снова взяться за кисть — величайшая загадка. А, видать, этот самый божий дар и заставил, больше, как ни крути, некому. Как он сам себе объяснил этот заведомо бессмысленный порыв? А просто, уж он потом признался, захотелось испробовать какой-нибудь другой сюжет. Вдруг все дело именно в нем? Наивно? Конечно! Но я бы малость подправил: наивно до гениальности!
Новая работа была завершена в аккурат в тот день, когда исполнился месяц дяди-гошиной творческой деятельности. Опять он отступил от картины на два шага и опять увидел, что его труд ни на что не годится. И влюбленные молодые люди, и голуби под карнизом, и самолет-кукурузник на горизонте —все это никуда не годилось. Жизнь казалась иссякшей. И тут сквозь набежавшие слезы дядя Гоша вдруг увидел, что неестественно красные губы влюбленных, обреченные автором вечно тянуться друг к другу и не дотянуться, сомкнулись.
Он протер глаза — никаких сомнений не было. Нарисованные им уроды вопреки признанным нормам клееночной живописи нагло и самозабвенно целовались. В довершение всего, они еще и закрыли глаза от удовольствия.