А на острове длится и длится бесконечный солнечный день. Спектакль идет сам по себе, веселые, жизнерадостные, любящие и любимые люди окружают Чебакова. Последний день их заезда, похоже, никогда теперь не кончится, и они всем довольны, их только слегка раздражает затесавшийся невесть как в их молодую компанию угрюмый, вечно чем-то недовольный, единственный в Доме старикашка. Раздражает, но не очень. В основном они его не замечают, была нужда!
А этот старикашка не кто иной, как сам Олег Чебаков. И он чувствует себя единственной реальностью в этом придуманном им мире, потому что только на него здесь и распространяются неумолимые законы вечного времени.
А остров все блуждает и блуждает где-то между Черным и Беринговым морями, а может, и между двумя разными Вселенными. Надо бы попытаться определить координаты, но Чебаков этому делу не учен, да и солнце здесь никогда не заходит.
Очень многим людям свойственно всю жизнь прожить восторгами молодости. И ведь это прекрасно — любить всю жизнь женщину, которая когда-то, страшно давно, была первой на деревне красавицей и которая теперь... Нет, лучше не надо. Старые люди поют на пределе чувств песню о том, как много золотых огней на улицах Саратова, с неизбывным восторгом смотрят фильм «Волга-Волга», а новые песни, новое кино отвергают.
Они целиком там, в своем молодом далеке, где были они сильными и красивыми, влюбленными и любимыми.
Их души и умы раз и навсегда наполнились когда-то тем, что могло дать их строгое и скудное время, и уже ничто другое не смогли принять и вместить.
Дядю Гошу в его удалой молодости до самых печенок пронзило непритязательное, но ясное и доступное искусство базарных бесшабашных передвижников, малевавших свои картины на загрунтованной желтой охрой клеенке. Сюжеты произведений были просты и общеприняты, чаще всего они отображали возвышенную любовь в виде ярко раскрашенной парочки хорошо одетых и сытых молодых людей, а также в виде белых лебедей, голубей и других птиц. Встречались сказочные мотивы и даже постепенно возрождавшиеся библейские.
Дядя Гоша как увидел однажды после войны этих художников-продавцов со своими полотнами, так и проникся на всю жизнь стойкой завистью к ним. Не той завистью, которая сушит и точит человека, а тихой и беззлобной, выражаемой простой мечтой: «Вот бы и мне так...» Завистью исключительно таланту неизвестных живописцев, а ни в коем случае не их заработку.
Шли года, одни заботы сменялись другими, уже появился в доме телевизор, случалось, попадали в дяди-гошины руки журналы с репродукциями картин известных всему миру и даже деревне мастеров, альбомы целые доводилось разглядывать, но неизменно перед его глазами возникали клеенчатые лебеди, мужчины в черных тройках с набриолиненными проборами, дамы и мамзели в бантах и с пушистыми кисками на коленях.
Словом, всю жизнь дяде Гоше чего-нибудь недоставало, но больше всего недоставало свободного времени, и вот наступил день, и этого времени стало навалом. И тогда он купил все необходимое. Конечно, было жалко денег, ведь еще же не известно, может быть, ничего и не получится, но старик переступил через эту позорную жалость. Он даже приблизительно не знал о своих рисовальных возможностях, потому что никогда и не пытался их испытать; надо было, конечно, сперва попробовать карандашом на бумаге, как все люди, но ему это как-то даже в голову не пришло. Нетерпение, по-видимому, приперло так, что дальше просто некуда. Со всеми случается.
Стеснялся, конечно, старик. Хотя в доме кроме него да хозяйки уже давно никто не жил. Дети обретались в дальних городах и появлялись только в отпуск, да и то не каждый год. Но он и жены мучительно стеснялся. Голым перед ней появиться он еще мог, пускай и с трудом, но при ней рисовать — сохрани и помилуй!
Через все переступил дядя Гоша, так сильно влекло его непостижимо прекрасное искусство. Мастерскую оборудовал в сарайке, окошко на крыше сделал, все честь по чести. Сарайку запер на замок, чтобы старуха ненароком не заглянула. Конечно, пришлось ее посвятить в тайну, потому что придумать ничего подходящего не удалось, за долгую совместную жизнь дяде Гоше не доводилось обманывать жену, вернее, нужды такой сроду не возникало. Сознался, но не показал.
— Если получится, увидишь, — сказал он, угрюмо краснея, — а не получится, так и нечего... Смотри, соседкам не проболтайся, а то я тебя знаю.
И жена молча отступилась. Правда, ее несколько обидели последние слова, потому что, и муж об этом знал, она болтливой никогда не была. Скорее, пожалуй, трудности с держанием языка за зубами отмечались у него, у дяди Гоши. Но женщина смолчала и лишь подумала про себя, что еще недавно у нее был вполне нормальный, хотя, конечно, пожилой мужик, но как же он, однако, незаметно и враз впал в детство, означающее, как известно, последнюю стадию жизни. Это было очень грустно сознавать, но она промолчала.