Пессимизм и педагогика полностью

Объясняя жизненную скорбь, как нечто необходимое и в смысле причинности и в смысле целесообразности, пессимизм научает и переносить с терпением и достоинством то, что понято как неизбежное и непреложное. Даже и тогда, когда, вникая в объем и величину устранимого страдания, он доставляет нам самый сильный мотив для противодействия этому страданию, он все-таки заставляет нас вместе с тем проникнуть в пессимистический основной характер мирового процесса, в силу которого вместо каждой отрубленной у гидры головы вырастают три новые, и в конце концов всякое устранение внешних источников страдания имеет лишь ту общую цель, чтоб указать человечеству на внутреннее свойство воли, как на последний и глубочайший источник страдания и как на настоящего врага, с которым нужно бороться. Раскрывая каждому глаза на всеобщность и глубину страдания, пессимизм не только* отрешает личность от случайности и узости данной индивидуальной скорби, но вместе с тем он делает эту личность с одной стороны внимательною и восприимчивою к состраданию, насколько оно может быть плодотворно как побуждение к борьбе против устранимого страдания, а с другой стороны закаляет ее против бесплодного сострадания к неизбежному бедствию мира, т.-е. против бесцельной, расслабляющей и размягчающей мировой скорби. Пессимизм постоянно требует от человека не придавать значения собственной скорби в сравнении с величиной и всеобщностью мирового страдания и закаляться не только против телесных, но и против душевных зол, чтобы быть в состоянии удовлетворять потребностям жизни, несмотря на всю скорбь жизни. Кто таким образом чрез пессимизм научился быть сильным и твердым против собственного страдания, не носиться с ним и сохранять, вопреки ему полную свободу духа и способность к действию, тот приобрел этим право и к страданию ближнего не относиться слишком сентиментально, но в интересе целого требовать чтоб и ближний также был силен и тверд против своего страдания. В кузнице мировой скорби пессимизм каждому из нас постоянно восклицает: „ландграф, ландграф, будь тверд!“.

Как пессимизм возвышает мировую скорбь на степень теоретического холодного знания о величине и всеобщности страдания, также точно он очищает и сострадание, выводя его из сферы конечной случайности и превращая его в величавое строго замкнутое и собою владеющее стремление к избавлению — не своего я, а всего великого целого. Пессимизм научает нас, что случайное индивидуальное сострадание, вообще говоря, должно не попадать в цель и чаще вредит, чем приносит пользу тому, кому бы хотело помочь, так как оно часто нападает на телеологически-необходимое страдание и питает в других ту иллюзию, что страдание существенно обусловлено внешними причинами. Но пессимизм научает нас также и тому, что телеологически необходимая мера страдания в целом уже далеко превзойдена и что поэтому, вообще говоря, и помимо особых обязательных случаев из педагогической и криминальной области, было бы сумасшествием еще умножать данное без нашего содействия страдание, чтобы тем скорее и вернее вести людей к их спасению путем страдания. Пессимизм понуждает нас держаться настоящей середины между этими двумя крайностями, допускать лишь в тесных границах и сострадательную помощь ближнему и умножающую страдания дисциплину, употребляя и то и другое с мудрою предусмотрительностью, а за то посвятить всю нашу силу борьбе за возрастающее господство над силами природы и за улучшение социальных, политических и церковных учреждений; ибо мера свободы человека от природы и мудрое устройство тех связей, которые ограничивают его социальную свободу — вот главные факторы, определяющие область устранимого страдания, и на их же основе развивается прогрессивная культура.

Поскольку мировая скорбь есть универсальное сострадание, она находит свое законное удовлетворение с одной стороны в прогрессирующей технике и социальной реформе, а с другой стороны она реализуется в универсальном стремлении к избавлению, которое может осуществиться лишь посредством совокупного мирового процесса. Если сострадание хочет быть истинно плодотворным, то оно должно во всяком случае отказаться от своего случайного индивидуального и немедленного удовлетворения и должно преследовать свои предварительные паллиативные цели путем прогрессирующей техники и социальной реформы, окончательную же свою цель оно должно осуществлять, отдавшись телеологическому мировому процессу безо всяких соображений о своем или чужом благополучии. Оба эти рода деятельности суть служения нравственному мировому порядку, имеющему и социально-эвдемонистическую и эволюционную сторону, причем первая подчинена второй, и обе в каждом пункте взаимно проникают друг друга. Истина пессимистически очищенного универсального сострадания есть таким образом не что иное, как деятельное служение нравственному мировому порядку в его двухстороннем значении, или одним словом — этическая работа.