М а р и н а. Роби! (Сбегает с лестницы, бросается в объятия сыну.) Я все-таки нашла тебя… Нашла…
Р о б и. Мама… Мамочка… Дорогая мама! Откуда же ты?
М а р и н а. Из Ленинграда, из блокады… через Ладогу — лед уже ломался… Многое видела, и смерть видела, а вот жива… Дорогой сын, дай я посмотрю на тебя…
Р о б и. Ты давно из Таллина? Ты видела Мирьям еще хоть раз?
М а р и н а. Видела. Мирьям была… ну, как тебе сказать… В общем, настроение у нее неплохое, мать стала поправляться. Что правда, то правда — Микк заботился о них как мог. И совершенно бескорыстно. Мирьям пришлось бы плохо без него. Как-то они там теперь?.. (Роется в котомке.) Вот… конверт с фотокарточкой и письмом от Мирьям. Все время лежал у меня за пазухой. Я завернула его в кусок материи. А то порвался бы. Трижды наш корабль подрывался на минах — в последний раз я всю ночь проплавала в море неподалеку от Сууресаара… утром меня подобрал катер… (Развертывает материю, достает конверт и передает Роби.) Сколько раз сушила его…
Роби целует мать, распечатывает конверт и вынимает из него письмо и фотографию, вернее, то, что осталось от нее, — кусок белого картона.
М а р и н а (с ужасом). Что же это такое?! Господи, беда какая… Ничего не осталось… Все смыла вода…
Роби печально переворачивает в руках белый прямоугольник.
Картина третьяПодвал разбомбленного большого жилого дома. Слева, в той части, где потолок цел, перед стиральным катком, на ящике с боеприпасами, сидит м а й о р Т а р м и к, в обгоревшем полушубке, перепачканный, весь в ссадинах, и что-то пишет. В том же углу около аппарата — Э л ь т с, в валенках, в чуть тронутой огнем шубе и шапке-ушанке.
Справа с потолка свисают чудом удержавшиеся на арматурном каркасе большие бетонные глыбы, у печки, скомбинированной из бензинового бочонка, греется Н у р к в сильно обгоревшем полушубке. Снаружи время от времени доносятся выстрелы, разрывы снарядов и пулеметные очереди.
По разрушенной каменной лестнице спускается А л е к с и у с в полушубке и валенках. Кладет автомат на ступеньку и долго, скрестив руки, хлопает себя по плечам, стараясь согреться.
Т а р м и к. Неужели никак не натопить эту чертову дыру?!
Н у р к (показывает на пролом в потолке). Вентиляция чересчур хороша, товарищ майор.
Т а р м и к. Не понимаю, что это с Роопом — заснул он там, что ли? Спросите!
Э л ь т с (в трубку). Наш связной Рооп еще у вас?.. (Слушает.) Они говорят, что Рооп уже час как ушел. (Кладет трубку.)
Т а р м и к (встает). Что бы это значило? Оттуда сюда рукой подать…
Пауза.
Н у р к. С Фуксом под Алексеевкой было то же самое. Час пропадал, два, три, день, два, три… и до сих пор нет.
А л е к с и у с. Рооп не Фукс. Фукс перебежал к немцам.
Э л ь т с (горячо). Он что, сказал тебе, что перебежит? Подозревать легко. Может быть, убили…
Тармик подходит к Эльтс, нежно успокаивает ее.
А л е к с и у с. Рооп честный. В десять раз честнее Фукса.
Э л ь т с. Честный? Говорят, Рооп был вором!
А л е к с и у с. Мало ли что — был. Важно, какой он сейчас. Фукс постоянно твердил, что он порядочный… а сам ночью тайком таскал хлеб у товарищей…
Н у р к (старается обратить внимание Алексиуса на Тармика и Эльтс; двусмысленно). Не говори сейчас о хлебе… Я вспомнил один анекдот…
Т а р м и к (поймав его взгляд, отходит от Эльтс). Не говорите с ним сейчас о хлебе… Лучше скажите, чтобы сменил вас и подежурил перед этой дырой, а не рассказывал здесь анекдоты…
Н у р к (кряхтя, встает). Что-то кости ломит… Нет ли у меня температуры?.. В самом деле!
Т а р м и к. От лени жара не бывает.
