Пьесы полностью

А я живу и даже не знаю, как имя моего настоящего хозяина. Вот она, человеческая неблагодарность! Вот она! И за что? За то, что он, единственный во всем городе, пустил меня к себе жить. Правда, сначала и он не пускал. Даже близко не подпускал. Ночей пять лаял, когда я подходил, рычал. Правда рычал, Кунд? Ой как рычал! А потом впустил.

М а к л е н а. Кунд добрый!

М у з ы к а н т. Да, у него очень хорошая шерсть. Лохматая, теплая! Вот только кусают блохи. Но, кусая, они и греют кожу. Вы только не говорите никому, что я здесь ночую. Чтобы не выгнали. Хотя я уверен, что вы не скажете. Я вас немного знаю. Я видел, как вы собираете на канавах кости. И как делились с Кундом. Я вас считаю вторым после Кунда благородным существом в Польше. Ей-богу! Мне хочется сказать вам что-нибудь приятное. Но что?

М а к л е н а. Скажите, что бы вы сделали, если бы пришел хозяин и начал выгонять из квартиры вашего больного отца и сказал бы: станешь на колени — не выгоню, да если бы еще при этом вы были девушкой, а заработать нигде нельзя, то что бы вы сделали?

М у з ы к а н т. То, что я уже сделал. Пошел в будку, а не стал на колени! (Вскрикнул даже.) И не стану! Сдохну вот в этой будке, а не стану! Хотя я не знаю, для чего тогда человеку колени? Да и разве в коленях сгибается человек? (Про себя.) Вот мне думалось, что, вползая в эту будку на коленях, я все-таки не стою перед ним на коленях. А выходит — наоборот. Прибегает ночью какая-то наивная девочка и просто так спрашивает — не тот ли я, что сегодня играл на дудке им? Но что хуже? Дудка или колени? А? Теперь я у вас спрашиваю!

М а к л е н а. У вас есть мама?

М у з ы к а н т. Гм. Вы хотите сказать, чтобы я об этом у мамы спросил? Нету. Согласно хрестоматии, никого нету. Я совершенно один. Я сирота.

М а к л е н а. Так почему же вы залезли сюда и сидите? Почему не пойдете в революционеры, коли у вас никого нет и вы против них?

М у з ы к а н т. Наконец-то обычный, трафаретный вопрос. В революционеры? В коммунисты? А зачем туда идти, ma fille? Ради чего? Для чего?

М а к л е н а (вспыхнула). Как это — зачем? Как — ради чего? Да как вам не стыдно так говорить? Вы, может, и правда не знаете зачем? Да если бы вы только знали, ради чего борются, например, коммунисты, вы бы так не спрашивали! Но если бы я сейчас была одна, если бы Христина была чуть-чуть побольше, а отец не хворал, я бы сейчас же махнула через эту стену и пошла бы в революционеры! Побежала бы! Ой, как бы я билась за социализм!

М у з ы к а н т. Это, ma fille, мои юношеские фантазии и мечты. А ты их мне сегодня повторяешь. Сегодня, когда я уже вырос из них и знаю, что социализм — это будет лишь вторая после христианства мировая иллюзия…

М а к л е н а. А что такое — иллюзия?

М у з ы к а н т. Вещь только кажущаяся, но невыполнимая.

М а к л е н а. Да какая же она невыполнимая, раз ее все паны боятся, а полиция за нее в тюрьмы сажает? Вот чудак! Да если бы вы только видели, как сегодня вели в тюрьму товарища Окрая! С саблями наголо, не спускали с него глаз. Вот так! (Показывает.) Вы думаете, за невыполнимую вещь так поведут?

М у з ы к а н т. Это такой хромой? Агитатор?

М а к л е н а. Его ранили в ногу. Он коммунист. Идет! Их четверо, огромные такие верзилы, хмурые и злые. А он ловит дождевые капли и смеется. Они на него смотрят, он — на весь мир. И вы думаете, он один такой? Мильон девятьсот тысяч!

М у з ы к а н т. Дождевые капли ловит?

М а к л е н а. По тюрьмам всего мира заперты.

М у з ы к а н т. Откуда вы это знаете?

М а к л е н а. Сама из прокламации вычитала. А знаете, сколько их было расстреляно и повешено за год? Девяносто тысяч пятьсот! (Не дождавшись удивления или сочувствия.) Магда вот тоже не могла сразу понять этого числа, так я ей объяснила так. Сколько в году дней, вы знаете?

М у з ы к а н т. Триста шестьдесят пять — когда-то меня учили.

М а к л е н а. Выходит, что каждый день расстреливали двести пятьдесят. Вы только посчитайте! Это значит, каждый час — десять человек. Каждые шесть минут — одного. Вот мы с вами сколько сидим? Шесть минут? Больше? (Тихо.) Значит, двое уже погибли на земле. Я иногда, как прислушаюсь вот так, слышу выстрелы… И вы говорите: социализм — это невыполнимая вещь! Да она уже исполняется! Вон там, в советских краях. Я, когда выйду ночью за канавы в поле и взгляну в ту сторону (жест на восток), всмотрюсь вот так, то вижу — далеко-далеко, вон там, уже сияет социализм.

М у з ы к а н т. Девяносто тысяч пятьсот, если верить прокламации. Это значит — девяносто тысяч пятьсот гробов? Если их выставить в ряд, это приблизительно на сорок пять километров. Та-ак. Ни один ксендз не сможет обойти их с молитвой. Пройдут еще годы, десятки лет — и этими гробами можно будет опоясать всю землю, ma fille, по экватору. Но земля от этого не перестанет вращаться вокруг солнца и останется землею, и люди, и гробы, и осень, неравенство и собачьи будки на ней были и всегда будут.

М а к л е н а. И вы будете вот так сидеть здесь?