На террасе Д а н и э л ь и М а р т и н а. Окна в доме ярко освещены. Из распахнутых на террасу дверей, возле которых справа и слева застыли Двое, слышен голос Клоэтты: «Грэм! Грэм!..» Ночная тишина. Туман. Одинокий крик ночной птицы… И снова зовущий голос Клоэтты: «Грэм! Грэм!..»
Д а н и э л ь (нервно прохаживается по террасе, остановился). Ты когда приехала?
М а р т и н а (крепко обхватив себя за плечи, сидит в кресле, не мигая смотрит перед собой). На второй день. Акушерка прислала за мной горничную.
Голос Клоэтты: «Грэм! Грэм!..»
Я ждала тебя три дня назад, ты словно сквозь землю провалился. Она спит по полчаса в сутки.
Голос Клоэтты: «Грэм! Грэм!..»
(Вдруг зажав ладонями уши.) Дядя, это же невозможно! Сделай что-нибудь!..
В длинной белой ночной рубашке, со свечой в руках появилась К л о э т т а.
К л о э т т а. Когда туман и ночь кругом — кажется, что все уже вымерло на земле и никогда не наступит утро. (Тихонечко засмеялась, позвала.) Грэм! Грэм!.. (Подняла повыше свечу — пламя слабо осветило Двоих, молчаливо застывших у дверей. Инстинктивно отшатнулась от них, погрозила им пальцем, двинулась дальше. Заметив Мартину, остановилась, показывая на свечу.) Мартина, дружочек мой единственный… Я только что была в оранжерее и сорвала этот цветок. Он попросил меня встретить с ним восход солнца. Я не посмела отказать. (Заслонив рукой пламя, всматривается в темноту.) Грэм?.. (Метнулась к Даниэлю.) Господи, почему ты так долго не возвращался? Они меня измучили, Грэм, они меня измучили! Они все время пытаются убедить меня, что мой сын умер… Грэм? (В ее голосе страх, отчаяние, надежда.) Это правда?..
Даниэль с болью молча смотрит на нее.
(В немом ужасе оцепенела на мгновение… и вдруг срывается на крик.) Нет! Не-е-ет!!
Даниэль обнял ее, прижал к себе. Так прошла секунда, другая… Клоэтта подняла голову, очень внимательно посмотрела на Даниэля; губы ее шевелятся, но ничего не произносят, словно она с трудом что-то вспоминает.
Я узнала тебя по запаху. Где ты был, Даниэль, — от тебя пахнет больницей? Я впервые за много месяцев чувствую запах…
Д а н и э л ь. Это прошел кризис. Тебе сейчас лучше лечь. Пойдем, я провожу.
К л о э т т а (в изнеможении опустилась в кресло, обмякла вся, сидит в белой рубашке, простоволосая, с тупым, бессмысленным взглядом). Это какая-то насмешка дьявола, Даниэль. Помнишь, Цезарий как-то нарисовал твой портрет? Он копия нашего малыша.
Д а н и э л ь (не сразу). Тебе показали ребенка?
К л о э т т а (не меняя положения, скорее про себя). Молоко давило грудь, очень больно… и Луиза дала мне его покормить. Я едва не сошла с ума, Даниэль. У малыша было маленькое розовое тельце — и маленькое, сморщенное личико столетнего старика… Он отказывался брать мою грудь и смотрел на меня с упреком, совершенно осмысленным взглядом… На щечках у него пробивалась седая щетинка. Это мой грех. Я забыла Грэма, и господь покарал меня — послал мне урода. (Медленно поднялась, уходит.) Нет-нет, не провожай. Я устала, хочу спать, спать, спать… (Скрылась за сеткой.)
Д а н и э л ь (После паузы). Ты видела ребенка?
М а р т и н а. Что? Н-нет, его увезли в клинику до моего приезда сюда. Дядя, одно время у нас в университете ходили слухи о подобных случаях…
Д а н и э л ь. Ребенок был вполне нормальным младенцем. У нее просто болезненное воображение.
М а р т и н а. Она проходила Комиссию?
Д а н и э л ь. Пожалуйста, забудь все, что ты здесь услышала. Он умер от преждевременного рождения.
М а р т и н а (тихо). Да, дядя.
