Елена Васильевна почувствовала укол совести: ведь это она была виновата в том, что Андрюша ничего не приготовил для девочки, он просто не знал. Ей надо было это предвидеть, а теперь она поставила всех в неловкое положение.
– Машенька, а вот этот платок пусть будет тебе. Он же тебе нравится? – Елена Васильевна протянула девочке уже открытую эрмесовскую коробку, в которой лежало голубое с синими разводами каре.
– Мам, вообще-то это я для тебя выбирал, – заявил Андрей, садясь с чашкой кофе за стол.
Щеки Машеньки вспыхнули, и она выбежала из кухни. Елена Васильевна бросилась за ней, увещевая, что она должна позавтракать, что не надо обращать внимания на этих мужчин, они все эгоисты. Но Машенька ее как будто не слышала: извинилась, схватила сумку и выскочила из квартиры.
Но Андрюша был рассержен не на шутку. Елена Васильевна услышала, как в ванной он что-то нечаянно разбил – наверное, Машенькину баночку с кремом, стоявшую на полке. Потом упала какая-то пластиковая бутыль – не то с шампунем, не то с гелем для душа. В их семье не было заведено, чтобы столько всего теснилось на полочке возле зеркала или стояло по краю ванны. Всегда обходились минимумом – привычка, оставшаяся от кочевой молодости. А тут, конечно, Машенька привнесла в дом некоторое несоответствие – обилие косметики, все эти баночки-скляночки были явно лишними в их маленькой ванной, да и во всей квартире, и могли раздражать. Елена Васильевна услышала, как чертыхнулся Андрюша, должно быть чувствуя себя слоном в посудной лавке, и еще больше распереживалась.
С другой стороны, она понимала, что сын ее действительно эгоист и в нем могла просто взыграть ревность. Любя Андрюшу всем сердцем и потакая ему всегда и во всем, Елена Васильевна тем не менее не хотела сейчас поддерживать его эгоистические наклонности. И поэтому решила, что не будет отказываться от своей привязанности к этой девочке и, может быть, сама эта привязанность пойдет только на пользу Андрюше.
Этот день прошел в тишине. Елена Васильевна старалась не мешать сыну – он действительно должен отдохнуть и после дороги, и после своей жизни на публике. Так уж было условлено в их доме – каждый здесь находил покой и чувствовал себя в безопасности, поэтому никакие упреки, замечания, претензии не допускались. Люди все взрослые – должны сами понимать, как себя вести. Да и проблем до последнего времени никогда не возникало.
Только раз в течение дня Андрюша как бы между прочим спросил:
– Мам, сколько она еще у нас пробудет?
– Пока поживет. Ей надо устроиться. У нее сложные отношения с матерью.
– Но разве это твои проблемы?
Елена Васильевна только вздохнула. Хотя бы так. Она ему обязательно все расскажет, но только не сейчас. Ему нужно прийти в себя и подготовиться к новому рабочему году.
Во второй половине дня Андрей сел за инструмент. Дверь в гостиную была прикрыта, но Елена Васильевна слышала на кухне отдельные ноты. Он мог часами что-то пробовать и проверять из партитуры. Так было и на этот раз. Брал отдельные созвучия, аккорды, одиночные ноты. Прошло довольно много времени, пока она не расслышала цельное произведение. Он делал так довольно часто – после рабочих задач играл что-то для себя или для концерта, но уже пьесу полностью. И это были самые счастливые часы, если не считать сольных концертов Андрюши. Безусловно, на концертах особая атмосфера, люди, благодарные и восхищенные, и все это тоже было дорого и ценно. Здесь, дома, в этих тесных стенах, рояль звучал совершенно по-особенному. Звук был одновременно и ярким, и бархатным. Акустика дома совсем иная, чем в филармонических залах. Рояль совсем рядом, в какой бы точке квартиры ты ни находился, и потому было ощущение, что ты помещен в самый центр этих волшебных вибраций и ты сам – часть этих вибраций.
Андрюша закончил одну пьесу и начал другую, кажется из Шуберта. Что-то заставило Елену Васильевну выглянуть в коридор – там, в темноте, стояла Машенька, прислонясь к стене прихожей. В руке еще была сумка, но обувь скинута. Видимо, тихонечко вошла во время исполнения Андрюши. Вот и сейчас как будто не знала, что на нее смотрят. Слезы текли у нее по щекам, и она их по-детски вытирала ладонью. И вновь Елена Васильевна была растрогана этой девочкой. Но сегодня так, как никогда раньше. Значит, музыка оказалась сильнее обид, нанесенных утром? И сколько еще сокровищ спрятано в душе Машеньки, о которых Елена Васильевна пока не знает, но которые в будущем наверняка ее согреют?
