Пять континентов любви полностью

Дом, в котором Дали жил с 1930 года и до смерти Гала[38] в 1982 году, располагался в живописной бухте Порт-Лигат. Три рыбацкие хижины, переделанные гением в сюрреалистическом духе, сейчас представляли собой музей, куда допускались только малочисленные туристические группы.

Пока Олимпия со своими спутниками стояла в небольшой очереди перед закрытой металлической решеткой, Эдгар начал расспрашивать о ее жизни.

– Я работаю в кафе при книжном магазине.

– Потрясающе! – воскликнул мексиканец. – Жаль, что это не для меня.

– Вот как? Интересно почему?

– Мне захотелось бы прочитать все книги, до которых смогу дотянуться. В результате я не сумел бы сварить ни одной чашки кофе.

В это время решетчатые ворота распахнулись, и маленькая группа вступила в первые комнаты дома Дали. В каждом углу обнаруживались какие-нибудь поразительные детали, словно художник посвятил изрядную долю своей жизни коллекционированию необычных предметов.

Экскурсия начиналась с вестибюля, который находился под бдительным присмотром чучела медведя, держащего лампу. Позади него маячило чучело филина.

Поднявшись по лестнице, гости попали в крохотную комнату с видом на море; посередине стоял стеклянный стол с часами-улиткой. Олимпия почувствовала, как этот уголок усадьбы привносит в ее сердце некий меланхоличный покой. Похоже, жизнь супругов Дали текла неспешно, как этот гигантский моллюск, застывший в стеклянном озере.

Пронзительный голос гида отвлек ее от размышлений.

– Сальвадор Дали выбрал это место, потому что ему нравилось наблюдать за восходом солнца из постели: оно здесь встает раньше, чем во всей остальной Испании. Это действительно самая восточная точка полуострова. Игра зеркал между этими комнатами специально продумана так, чтобы художника будил первый луч зари.

Экскурсия продолжилась в спальне, где под балдахином высились две отдельно стоящие огромные кровати красного цвета.

– Насколько я понимаю, Дали и Гала никогда не занимались любовью, – шепнул Альберт на ухо Олимпии. – Мало того, он разрешал ей иметь любовников. Сальвадора эта сторона жизни вообще не интересовала…

– Они были продвинутыми авангардистами, даже в сердечных делах, – добавил Дидак, навостривший уши при обсуждении этой темы.

Когда обязательная программа – осмотр внутренних помещений – была выполнена, экскурсантам разрешили побродить снаружи в свое удовольствие, без гида. Там тоже изобиловали всякие диковины, вроде колоссального разбитого яйца, стоящего на одной из нависших над морем террас.

Недолго думая, Эдгар нагнулся и ящерицей проскользнул внутрь яйца. Олимпия и не заметила, что в основании скульптуры имелось отверстие. Через мгновение его кудлатая черная шевелюра вынырнула из скорлупы, причем парень драматически воздел руки, как какой-нибудь исполнитель современного танца.

– Сфоткайте меня, ребята! Думаю, это первый и последний раз в жизни, когда я оказался внутри шедевра Дали!

Все трое начали фотографировать, изображая папарацци, а Альберт приосанился и заговорил тоном бывалого журналиста:

– Что вы чувствуете, рождаясь заново?

– Огромную ответственность, – подхватил Эдгар с преувеличенной серьезностью. – Самое страшное при каждой новой попытке – это то, что ты снова можешь все профукать, но как раз для этой жизни у меня намечен отличный сценарий!

Олимпия заметила, как темные, словно подведенные тушью, глаза Эдгара на миг задержались на ней. В других обстоятельствах ей бы польстил этот взгляд: парень был более чем просто красив; однако сейчас она ощущала некую отрешенность от происходящего. Словно не она присутствовала при этой сцене, а ее голограмма, спроектированная из далекого уголка, где осталось ее сердце.

Под шутки и смех компания миновала изысканный бассейн и диван в форме алых губ, окруженный шинами Пирелли.

Посещение музея завершилось в небольшом зале, где Эдгар и Дидак решили посмотреть короткий документальный фильм о художнике, создавшем это головокружительно бредовое жилище.

Альберт воспользовался случаем, чтобы незаметно взять подругу за руку и вывести на улицу.

– Что с тобой? – принялся допрашивать он. – Вид такой, будто ты накачалась наркотой.

– Не исключено… – пошутила Олимпия заговорщическим тоном. – Не зря говорят, что эндорфины – природный наркотик для мозга.

– Оно и видно. Только эти гормоны выделяются, когда занимаешься спортом, а ты уже давно это забросила. Ну и когда влюбляешься, конечно… – Высказанная мысль заставила Альберта широко улыбнуться. – Подожди-ка, уж не в Эдгара ли? Ты же только что с ним познакомилась! Хотя, могу тебя понять. Он очаровашка и такой щедрый!

– Как это… в Эдгара? Да нет же! – воскликнула Олимпия. – Ты что, таблеток наглотался и теперь у тебя галлюцинации?

– Ну-ну… Тогда скажи, почему у тебя такой блаженно-идиотский вид? Меня не обманешь, Оли…

Она вздохнула, колеблясь между желанием сохранить свою тайну и порывом распахнуть душу. Нет, самостоятельно ей не сделать выбор. Однако с Альбертом такие номера не проходили, и он задал вопрос в лоб:

– Так кто тогда?

– В смысле?