Пять континентов любви полностью

– Две «Маргариты», пожалуйста, – попросила мать официанта и, тут же устыдившись, добавила: – Для дочери не слишком крепкую.

Олимпия тихо засмеялась, а когда мать повернулась к ней, то громко расхохотались уже обе.

– Мам, серьезно, что все это значит?

– Ты о чем? Мы что, уже не можем провести время вместе?

– Нет, конечно же можем. Но эта идея появилась так внезапно! И мы ушли, не закончив партию в боулинг, а теперь вот эта «Маргарита»…

– Ты ведь совершеннолетняя, так? С тех пор как тебе исполнилось восемнадцать, ты даже ни разу пива со мной не выпила.

Вместо ответа Олимпия накрыла своей рукой руку матери.

– Мама, – спросила она, – что происходит?

Улыбка матери сползла с лица, как сползают подтеки краски на холсте; взгляд остекленел. Когда она наконец моргнула, по щекам скатились две слезинки.

– Мне очень жаль, солнышко… – прошептала она.

– Ну, мам… – попыталась ее успокоить Олимпия. Она вскочила с места, присела рядом с матерью и приобняла ее за плечи. – Не волнуйся. Что бы там ни было…

– Нет, Олимпия, на этот раз выхода нет.

В это время появился официант; он поставил на стол два бокала и тут же быстро ретировался, чтобы не мешать.

– Если это из-за папы… Если ты собираешься развестись с ним, то я пойму. Честно.

Мать подняла взор и сложила губы в такой печальной улыбке, что Олимпия начала опасаться худшего. Поэтому, когда та заговорила, девушке показалось, что она переживает дежавю.

– Папа болен, милая, – промолвила мать. – У него рак.

Нельзя сказать, будто Олимпию бросило в дрожь. На нее накатило нечто большее. Что-то беспощадное и внезапное. Словно на нее рухнула огромная глыба льда. Словно в один миг у нее замерзла душа, а не тело. Словно все ее мысли, застыв, стянулись к этому слову, которое вдруг затмило все вокруг и заполнило весь мир.

– Поэтому он и уехал, – добавила мать, продолжая всхлипывать и цепляться за руку Олимпии, как за спасательный круг. – Ему требовалось самому с этим свыкнуться, и еще, думаю, он не хотел, чтобы мы слишком страдали…

– А ты… – спросила Олимпия еле слышно, – с каких пор ты это знаешь?

– Вчера он позвонил и все рассказал.

«Хоть бы я могла разозлиться на нее, – подумала Олимпия. – Хоть бы я могла справиться с этим гневом, который начинает растапливать лед моей души и мыслей; это жидкое, как лава, пламя вознамерилось погубить меня, оно подпитывается добрыми и дурными воспоминаниями, незаслуженными обвинениями в адрес отца, горем…»

Но у нее ничего не получалось. И по правде, ей не хотелось, чтобы получилось. Она вдруг поняла, для чего отец прислал ей тот атлас. Это путеводитель, компас. Потому что однажды его не станет. Конечно, рак – это необязательно синоним смерти, но сейчас Олимпии было трудно разделить эти два слова.

– Он попросил, чтобы я тебе все рассказала, – продолжала мать. – Ему самому не хватило смелости…

Олимпия обняла ее. Все прочие сюжеты – атлас, любовники, скопившиеся в телефоне сообщения – отошли на второй план. Слушая судорожные всхлипы матери, девушка вдруг осознала, какое ей понадобилось мужество, чтобы до этого часа хранить тайну, и какую непосильную ношу взвалил на нее отец.

– А когда он вернется? – Голос Олимпии задрожал.

Мать не ответила, лишь отрицательно покачала головой; глаза ее по-прежнему были закрыты; она прижималась к груди дочери, как испуганный ребенок во время грозы. Олимпия себе в утешение подумала, что вот у нее самой есть атлас, чтобы освоиться в новом мире, а у матери, возможно, есть какие-то другие инструменты для выживания, которые отец послал ей из бесприютных океанских просторов, – так кидают спасательную доску погибающему в пучине.

Ни одна книга, ни один фильм не подготовили девушку к подобной боли. Втайне Олимпия всегда с гордостью считала себя намного более сильной натурой, чем герои столь любимых ею сериалов, а сейчас, при первом ударе реальной жизни, она поддалась невыразимому страху и горю.

Олимпии подумалось, что жизнь по сути своей – бесконечная череда испытаний, следующих одно за другим; как бы успешно ты с ними ни справлялся, они никогда в достаточной мере не сумеют помочь тебе в день решающего экзамена.

И тогда ей стало предельно ясно: отец не сбежал; он оставил их для того, чтобы обрести себя, и они с матерью могли бы сделать то же самое, готовясь к его уходу, на этот раз безвозвратному.

Но это понимание не смягчило боль в груди и не утолило жажду ответов. Лишь печаль охватила те уголки ее души, куда не добиралась прежде.

И только тогда Олимпия дала волю слезам.

Олимпия проснулась от собственного крика. «Это был просто кошмар», – решила она, чтобы успокоиться.