Пять континентов любви полностью

Сердце колотилось с такой силой, словно собиралось выскочить из груди и броситься прочь от нескончаемой боли. Во сне перед ней расстилалось море. Темный океан. Вдали бушевала гроза. Молнии полосовали черное небо, сплетаясь в непроходимые дебри, а лодка отца неуклонно приближалась к Олимпии. Девушка кричала ему, чтобы он плыл в противоположном направлении, но тот, казалось, не слышал. Кораблик, вдруг превратившийся в бумажный, начал тонуть; в последний миг отец повернулся и посмотрел на дочь, но выражение безнадежного отчаяния на его лице внезапно сменилось ужасом. Олимпия вдруг обратилась в огромную черепаху; перебирая ластами, она подплыла к отцу и в мгновение ока проглотила его.

Этот кошмар никак не вязался с льющимся из окна ярким светом. Олимпия решила, что уже перевалило за полдень. Прошлой ночью она не могла сомкнуть глаз и только под утро забылась от чудовищной усталости.

На письменном столе мама оставила ей поднос с соком, тостами и соусом из помидоров и чеснока. Но хотя Олимпию и растрогала такая забота, желудок категорически отказывался от пищи. Она смогла одолеть только сок. Рядом со стаканом лежала записка: о работе можно не беспокоиться, мама поговорила с Лолой и объяснила ситуацию, и хозяйка магазина сказала, чтобы Олимпия приходила в себя столько, сколько потребуется.

Неизвестно откуда у девушки взялись силы, чтобы встать с постели, надеть удобный спортивный костюм и устроиться на диване в гостиной перед телевизором. Годился любой сериал, лишь бы он смог успокоить хор мыслей в голове и тем самым хоть немного смягчить боль.

Она совершенно сознательно оставила телефон в своей комнате. Вне всяких сомнений, там уже скопился десяток посланий от Серхио. Перед сном он пытался дозвониться, а потом забросал ее голосовыми и письменными сообщениями. Олимпия предупреждала, что нуждается в личном времени и пространстве, но он оказался не способен это понять. Впрочем, ей было все равно. Ее мозг не мог думать о чем-то ином, кроме как об отце и причине его исчезновения.

Поэтому, когда прозвенел дверной звонок, Олимпия лишь сильнее съежилась на диване, стараясь стать невидимкой. Она услышала, как мать пошла открывать и спросила: «Кто там?».

– Милая, это Альберт… Мне нужно ненадолго выйти. Скоро вернусь.

Олимпии хотелось сбежать в свою комнату и закрыться на ключ, чтобы не видеть гостя. Она вполне могла притвориться, будто неважно себя чувствует или спит. Или и то и другое одновременно. Потому что ей прекрасно было известно, что произойдет дальше: последуют вопросы – почему, мол, она не звонила в последние дни, и ей придется выкручиваться. Это было неприятно, но все же лучше, чем сказать правду. Ведь когда что-то произносишь вслух, оно становится более реальным, приобретает силу. Девушка не могла избавиться от мысли, что если заговорить с кем-нибудь о болезни отца, рак отвоюет себе еще частичку его тела.

– Эй! – вместо приветствия окликнул ее друг, входя в гостиную и усаживаясь рядом с ней. – У тебя… все нормально?

Олимпия вместо ответа пожала плечами.

– Что-то случилось? Ты пропала с того дня… Что, вернулась Гудрун? Или слинял твой африканский любовник?

– Мир не сошелся клином на Гудрун. Или на ком-нибудь еще из тех типов, с которыми ты заставил меня познакомиться.

Альберт поднял бровь и, казалось, перешел к обороне:

– Надеюсь, ты не намекаешь на то, что я тебя к чему-то принуждал…

Олимпия вновь пожала плечами.

– Ага, сейчас, значит, я буду виноват в том, что ты встречалась со своим французишкой, что зажигала с этой девицей, что морочила голову Эдгару, а спала с другим… Я же не говорю, что…

– Слушай, на самом деле, да, виноват! – внезапно взорвалась Олимпия. – Именно ты вбил мне в голову эту идиотскую мысль – все лето заговаривать с незнакомцами, чтобы встряхнуться или черт его знает зачем! В чем дело, тебе надоело, что я такая ханжа? Или в чем-то другом? Конечно, после того как мы расстались, тебе стоило лишь пальцами щелкнуть, и вокруг появилась толпа парней, чтобы ты мог выбрать идеального партнера! Думаешь, у других так же? А вот и нет!

– Но что…

– То, что слышишь! Когда ты решил, что ты гей, уже было поздно. Это… это ранило меня, ясно? И сильно. Потому что я-то тебя любила. А… а… – Олимпия сама не понимала, почему ее так прорвало. Это было похоже на извержение вулкана. На непредвиденное землетрясение. – И да, мне было хреново, очень хреново! Мог бы и раньше догадаться и избавить меня от ненужной боли, понял? Может, я именно из-за этого потом и не позволяла себе влюбляться, потому что не хочу вновь переживать этот ад! – Она обхватила руками голову, готовую взорваться. – Меня достали и ты, и мой отец, и этот дерьмовый атлас! Достало то, что вы оба хотите свести меня с кем-нибудь, ты – чтобы очистить совесть, он – потому что умирает!

Слезы помешали ей продолжить свою тираду. Она поперхнулась и закашлялась, почувствовав себя ничтожной, мелочной, слишком уязвимой и слишком злой. Что случилось? Почему она все это сказала?