— Спасибо, что решил взять меня с собой, — сказала она. — Меня выдали замуж в пятнадцать лет, и я совсем не знала жизни. Родители все решили за нас с мужем, а меня с самого детства упорно готовили к тому, что я должна всегда и всюду быть ему подспорьем.
— Ты любила его?
— Я пыталась вразумить свое сердце. Раз выбора все равно нет, я убедила себя, что это — наилучший путь. Когда овдовела, смирилась с тем, что все дни и ночи стали неотличимы друг от друга, и просила богов Пятой горы, — в ту пору я еще верила в них, — чтобы забрали меня лишь после того, как мой мальчик сможет жить один. И тут появился ты. Я уже говорила прежде и скажу сейчас: с той минуты я стала замечать, как красива долина, как вырисовывается на небе горная гряда, как меняется луна, чтобы могла расти пшеница. Часто, когда ты спал, я ходила по улицам Акбара, слышала плач младенцев, хмельные песни мужчин, отдыхавших после работы, твердые шаги часовых на крепостных стенах. И думала: сколько раз я видела эти картины и только теперь заметила, как они прекрасны. Сколько раз глядела на небо, не замечая, как оно бездонно. Сколько раз слышала привычный городской шум вокруг себя, не понимая, что все это — часть моей жизни. И меня вновь обуяла огромная жажда жить. Ты велел мне выучить буквы Библоса, я так и сделала. Думала сначала лишь порадовать тебя, но вскоре сама увлеклась тем, что делаю. И поняла:
Илия погладил ее по голове — впервые.
— Почему ты не всегда такой, как сейчас? — спросила она.
— Я боялся. Но сегодня, в ожидании битвы, я услышал слова правителя — и подумал о тебе. Страх сопровождает нас лишь до той черты, где начинается неизбежное, а за нею он теряет смысл. И тогда нам остается только надежда. Надежда на то, что мы примем верное решение.
— Я готова, — сказала она.
— Мы вернемся в Израиль. Господь уже указал мне, что делать. И я сделаю то, что указано. Иезавель больше править не будет.
Женщина промолчала. Как и все финикиянки, она гордилась своей царевной и надеялась, что в Израиле сумеет отговорить Илию от его намерения.
— Путь будет долгим, и отдыхать нам не придется, пока я не исполню того, о чем просил меня Он, — сказал Илия, будто прочитав ее мысли. — И твоя любовь послужит мне опорой, а когда я изнемогу в битвах во имя Божье, то склоню голову к тебе на грудь и вновь обрету силы.
Появился мальчик с небольшим заплечным мешком.
— Пробил час, — продолжал Илия. — Когда пойдем по улицам Акбара, всматривайся в каждый дом, вслушивайся в каждый шорох, постарайся все запомнить. Ты никогда больше не вернешься сюда.
— Я родилась в Акбаре, — отвечала она. — И он навсегда пребудет в моем сердце.
Мальчик, слышавший все это, поклялся себе, что никогда не забудет этих слов. И если ему доведется когда-нибудь воротиться, он увидит Акбар как лицо матери.
Было уже темно, когда жрец пришел к подножью Пятой горы. В правой руке он держал посох, в левой — мешок.
Достав из мешка священный елей, он умастил себе лоб и запястья. Потом кончиком посоха нарисовал на песке быка и пантеру — символы Бога бурь и Великой богини. Вознес подобающие случаю молитвы и воздел руки к небу, чтобы снизошла на него божественная благодать.
А боги больше не говорили с ним. Они уже сказали все, что хотели, и требовали теперь лишь исполнения таинств. Пророков не было уже нигде, кроме Израиля — страны отсталой, опутанной предрассудками и до сих пор верящей, что смертные люди способны общаться с творцами Вселенной.
Он вспомнил, как два поколения назад Тир и Сидон торговали с владыкой Иерусалима царем Соломоном. Царь возводил огромный храм и желал отделать его и украсить всем, что есть на свете самого лучшего. Потому и получал он из Финикии, которую называл Ливаном, драгоценную древесину кедра, а взамен отдал двадцать галилейских городов. Они, впрочем, не пришлись по вкусу царю Тира, и тогда Соломон помог заложить финикийский флот, ныне ставший самым крупным торговым флотом в мире.
В ту пору Израиль был еще великой державой, хоть и поклонялся единому богу, чье имя нельзя было произносить вслух, отчего и называли его просто Господом. Царевна Сидонская сумела сделать так, что Соломон вернулся к истинной вере и воздвиг алтарь в честь богов Пятой горы. Израильтяне же твердили, что именно по этой причине «Господь» покарал мудрейшего из царей, который в итоге бесконечных и бесчисленных войн потерял власть.
Сын его, Иеровоам, не отказался от веры, принятой Соломоном. Он приказал изготовить двух золотых тельцов, и народ израильский поклонялся им. Вот тогда-то и появились пророки и повели нескончаемую борьбу с властью.
Иезавель была непреложно уверена в том, что, пока не изведет под корень всех пророков, не сумеет сохранить истинную веру. Мягкосердечная по природе, с молоком матери впитавшая терпимость и ужас перед войной, она сознавала: бывает так, когда жестокость — единственный выход. И не сомневалась, что боги, которым она служит, простят за кровь, обагрявшую теперь ее руки.
