Он решил разложить по местам вещи. И обнаружил, что женщина, помимо прочих своих немногочисленных пожитков, взяла с собой письменные принадлежности.
Он взял стило, смочил водой глиняную табличку и принялся выводить на ней буквы — он выучился этому, глядя, как работает вдова.
«Просто как все гениальное», — думал Илия. Когда он ходил за водой к источнику, часто слышал, как судачат женщины: «Греки похитили важнейшее наше изобретение». Илия знал, что это не так: греки, добавив гласные, усовершенствовали алфавит и дали возможность пользоваться им всем народам. И собрание записанных на пергаменте текстов назвали «библиями», воздав таким образом должное городу, где был изобретен алфавит.
Тексты эти были записаны на выделанной особым образом коже, Илии казалось, что это не лучший способ хранить слова: кожа не так долговечна, как обожженная глина, да и украсть ее легче. Недолговечен и пергамент — после скольких-то использований он рвется, и к тому же плохо противостоит воде. «Нет, ни
Если Акбар уцелеет, он посоветует правителю записать историю страны именно на глиняных табличках, которые должны будут храниться в особых помещениях — для того, чтобы грядущие поколения могли получать нужные им сведения. И тогда, даже если перебьют всех финикийских жрецов, хранящих в памяти историю своего народа, славные деяния воинов и поэтов не позабудутся.
Он еще некоторое время забавлялся, выводя по глине буквы в разном порядке, отчего они удивительным образом складывались в разные слова. То, что получилось, развеселило и успокоило его, так что он смог заснуть.
А проснулся от страшного грохота — рухнула высаженная дверь.
«Нет, это не сон, — мелькнуло у него в голове. — Это не Господни рати вступили в бой…»
Отовсюду, изо всех углов лезли какие-то тени, истошно вопя на непонятном языке.
— Ассирийцы!
Стены тряслись от страшных ударов, падали вышибленные двери, с площади доносились крики нападавших и мольбы о помощи. Илия вскочил было, но его тотчас свалили наземь. Глухой гул поднимался снизу.
— Огонь! — понял он. — Дом горит!
— А ты, — сказал кто-то по-финикийски, — ты, самый главный, прячешься, как трус, в доме женщины.
Илия взглянул в лицо того, кто произнес эти слова, и в свете пламени, озарявшем комнату, разглядел длиннобородого человека в доспехах. Сомнений больше не было — ассирийцы взяли город.
— Вы ворвались ночью? — растерянно спросил он.
Тот не ответил. Илия увидел блеск стали — один из воинов мечом рассек ему правую руку.
Илия закрыл глаза, в долю секунды вся жизнь пронеслась перед его мысленным взором. Вот он играет на улице родного города, вот в первый раз отправляется в Иерусалим, вот вдыхает запах свежеструганного дерева в плотницкой мастерской, вот снова ослепляет его безмерный простор моря и дивят одежды людей из больших прибрежных городов. Вот идет он по горам и долам обетованной земли. Вспомнилось, как он увидел Иезавель. Она казалась совсем еще девочкой и очаровывала всех, кто видел ее. Вот снова началась резня — убивают пророков, снова слышит Илия голос Господа, посылающего его в пустыню. Снова возникают перед ним глаза женщины, которую он повстречал у ворот Сарепты — местные называют этот город Акбаром, — и он понимает, что полюбил ее с первого взгляда. Снова поднимается на вершину Пятой горы, чтобы воскресить ребенка, и вот за мудрость горожане избирают его судьей.
Он взглянул на небо, где созвездия стремительно меняли свое местоположение, успел еще удивиться тому, что луна показывает разом все четыре свои фазы, почувствовал холод и зной, весну и осень, промок под дождем и ослеп на миг от сверкнувшей молнии. Снова тучи стали принимать бесчисленное множество очертаний, а реки вернулись в прежние русла. Ожил в памяти день, когда он увидел, как ставят ассирийцы свой первый шатер, за ним — другой, еще и еще, новые и новые… Увидел, как являлись и исчезали ангелы, увидел огненный меч, преградивший ему путь в Израиль… Вспомнилось, как томила его бессонница, как чертил он на глиняных табличках письмена…
Он очнулся, вернулся к яви. Подумал о том, что же происходит внизу, — надо во что бы то ни стало спасти вдову и ее сына.
— Огонь! — сказал он неприятельским воинам. — Дом объят огнем!
Он боялся не за себя — только за женщину и ребенка. Кто-то прижал его голову к полу, так что Илия ощутил на губах вкус земли. Он поцеловал ее, сказал, что сильно любит, и сделал все возможное, чтобы избежать этого… Попытался было высвободиться, но кто-то ногой наступил ему на шею.
«Должно быть, успела убежать, — подумал он. — Они не обидят беззащитную женщину».
И глубокий покой овладел им. Быть может, Господь счел его негодным человеком и избрал другого пророка, который вытащит Израиль из пучины грехов. А смерть уже близка, и такая, какой он хотел, — мученическая смерть. Безропотно принимая свой удел, Илия стал ждать смертельного удара.
Но его все не было. Прошло несколько мгновений. Над головой звучали чужие голоса, из раны на руке продолжала струиться кровь.
