– Стихоплетом, что ли, заделался? – вырывается из меня. Я не собиралась язвить, просто надо было чем-то задрапировать тишину.
Савва, не получив должной поддержки, опрокидывает в себя содержимое кружки и весь растворяется за окном. Становится таким же легким и прозрачным от водки, как утренний воздух.
Разглядываю его подвижное лицо и думаю, что он всегда был артистичен не к месту и невпопад. В техникуме это смотрелось очаровательно. Как-то на вписке один паренек отправился чужими ногами домой: кто-то потащил его на себе. Неудивительно, что в таком состоянии он все оставил в квартире, в том числе и наручные часы. Взрослая вещь из металла, добавлявшая лет пять руке, которая ее носила. С лица обычный мальчик семнадцати лет, а посмотришь на часы и решишь, что, наверное, у него и работа есть, и деньги какие-то – не карманные, выданные на чипсы и жвачку, а свои. Срастишь мысленно взрослую руку с детским лицом – и получается уже человек ответственный. Но дело не в этом.
Савва вдруг сорвался с места к часам, блестевшим на столе, схватил их и начал трясти. «Знаете, что это? – Он выдержал театральную паузу. – Время. Могу распоряжаться им, как захочу. Могу добавить год, а могу забрать. Ну, что стоите, заказывайте». Кто-то попросил прокрутить на два месяца вперед, чтобы уже наступило лето и не надо было сдавать экзамены. Человеку поаплодировали, посвистели в знак одобрения. «Принимается!» – крикнул Савва. Пошли другие просьбы, один просил набавить годик, другая – убрать несколько месяцев. Все придумывали нелепые причины, вокруг смеялись. Потом развлечение надоело, и Савва нашел новое. Он подносил часы к уху, кричал: «Не тикают!» – и топал от злости. Что смешного он делал? Перескажешь – ерунда получается, а тогда было весело. Мы хотели радоваться, и достаточно было ничтожного повода, маленького усилия, чтобы мы на него откликнулись. Люди, которые обычно разбредались по группам и не общались друг с другом, наконец собрались вместе. Было здорово чувствовать себя частью чего-то большого, пятнадцати– или восемнадцатиголового, молодого и сильного. Мир уменьшался, а мы росли. Удивительным образом невзрачный и угрюмый Савва сделал это с нами, дал нам что-то общее. Вечер испортила девочка с химической завивкой. Она разнервничалась и сказала, что плохая примета, когда часы останавливаются. Значит, человек, которому они принадлежат, умрет. «Он говорит глупости. Хватит! Из-за него случится беда», – говорила девочка, показывая на Савву. В ее голосе слышались сдерживаемые слезы. Все понимающе переглядывались – да она втрескалась в того парня с часами и перебрала к тому же. Кто-то смотрел на нее жадно, в надежде на скандал, кто-то ей сочувствовал. Девушка грозилась уйти сама на поиски владельца часов, если Савва не прекратит. Веселье затухло, как свеча от случайного порыва ветра. Савва еще покривлялся. Говорил, что утро никогда не наступит и мы его не переубедим. Утро, кстати, наступило, и парень, что потерял часы, прекрасно себя чувствовал. Но несчастье его все же настигло, хоть и менее значительное. Часы так и не нашлись. Конечно, они оказались отцовы, и, конечно, несчастному парню досталось. Но в пьяных компаниях происходит всякое: может, их случайно вынесли с мусором, может, разбили и не хотели признаваться, может, выкинули с балкона. Что только не пропадало на этих вписках.
– Плохо это кончится, – показывает Савва на канистру пальцем.
Типичная его манера общения: сказать три слова, остальное договорить жестами.
– Что ж ты каркаешь.
– Сама уродина.
Теперь я смеюсь искренне – мы снова подростки. Да и правда на его стороне: отражение в зеркале пугает, поэтому я перестала туда смотреть. Забинтованную руку, которая все равно попадается на глаза, научилась не замечать. Игнорировать свое тело – все, что я смогла придумать в попытке защитить себя.
– Ты того… Подумай.
Я лишь качаю головой ему в ответ. Кто тебя разберет, что ты там имеешь в виду. Примерный перевод его слов может быть таким: «Зачем тебе канистра? Только что нашлась после исчезновения – я что-то такое слышал, да. Я, конечно, вопросов не задаю, но они у меня есть. Завязывала бы ты». Я что-то от себя добавляю, не без этого, но как его понять, если он не говорит ничего, придурок. А ведь бы мог получиться нормальный диалог, если бы мы умели разговаривать или хотя бы пытались. Слава богу, что мы не пытаемся.
