На заправке никого нет, только наша компания да дремлющий дальнобойщик. Девушка на кассе зевает с удовольствием, показывая беззащитное, розовое небо, и только потом пробивает чек. В карманах деньги свалялись красно-синими комками, после того как я их туда запихивала в спешке. Приходится повозиться, чтобы отсчитать нужную сумму. Савва склоняется ближе к моим ладоням, почти греет купюры дыханием. Из этого положения говорит: и мне, подруга, тогда уж бензин оплати, заправлю свою ласточку под самую завязку. В моей ситуации не откажешь, расплачиваюсь и за это. К кассе подходит Тело, чье приближение я чувствую спиной, потому что он сначала падает на нас тенью – сзади него в панорамном окне светит утреннее солнце – и только потом равняется с прилавком. Нависает над витриной, за которой прячутся в шуршащих и ярких упаковках сникерсы, баунти, мармеладки. Пару раз широко втянув воздух ноздрями, Тело начинает беспокоиться – не тревожно, а радостно, как собака, ждущая у двери хозяина. Его относит к стойке с пирожками и крутящейся штукой для шаурмы с нанизанным на нее мясом. Тело проговаривает желания вслух: вот бы шоколадку, пирожок с яйцом и шаурму. Он оглядывается на меня по-собачьи, пытаясь убедить взглядом, а не словом, – самый верный способ. Киваю продавщице – дайте ему, что он просит. Савва вторгается в разговор: «Обойдется и сникерсом». Я отмахиваюсь от его строгости: раз уже трачу деньги, что бы и не купить вкусненького. Но Савва хватает меня за руку, в которой все еще лежат купюры, убеждает не разбрасываться деньгами, мало ли на что они понадобятся в пути. Тело быстро принимает поражение и соглашается на новые условия: купить каждому что-то перекусить. Мы с ним берем шаурму, а Савва пирожок с капустой и вместе вываливаемся на улицу.
На заправке пахнет бензином, сквозь его тяжелый дух – еще и весной. Невозможно понять, откуда тянет неоправданной, ничем не подтвержденной свежестью, ведь ни листочка, ни цветка – ничего. Вокруг надоевшая зима, напарываешься взглядом на просевшие, раскисшие сугробы. Они почему-то радуют меня своим видом, а не вызывают грусть. Хочется улыбнуться, прищуриться на солнце, которое освещает асфальт, деревья, заправку, дальнобойщика на его фуре, ГАЗ–31029 и нас троих. Полотно покрытой колдобинами дороги тянется мимо, лес стоит с двух сторон, чуть дальше освобождается ото льда река – видно спуск вниз и мосток. Темная, холодная вода притаилась подо льдом.
Скучный пейзаж. Любой, кто живет здесь, и за триста километров, и за тысячу, может увидеть его с закрытыми глазами. Только я смотрю вовсю, стараюсь ничего не упустить, не оказаться снова в подвале или на кухне деревянного дома. На свободе всего много: и света, и воздуха, и неба. Видишь мир, дышишь им – даже если это запахи бензина, шаурмы и морозного, солнечного весеннего утра. Как все-таки важно взглядом находить горизонт. Взаперти иначе: не только окружающие предметы, ты сама теряешь свойства. Там всего мало – и ты уменьшаешься, начинаешь чувствовать свою неодушевленность. Пространство душит тебя. Вместо неба – потолок. Ничтожная мелочь, но ведь незачем запрокидывать голову, потому что ничего там не увидишь: ни луны, ни звезд, ни облака странной формы – как бы они ни выглядели, я всегда умудряюсь разглядеть в них лошадь или младенца. И чтобы доказать самой себе, что я больше не в плену, хотя, казалось бы, я и так должна это знать, задираю голову и смотрю наверх. Там нет ничего, только синий цвет, перевернутое море. Я ему улыбаюсь. Ниже тянутся солнечные лучи – полупрозрачные, желтоватые линии, напоминающие провода.
Весенний ветерок просквозил не только мою голову. Тело прожевал еду быстрее всех и теперь хочет внимания. Он, по-птичьи похлопывая себя по карманам, полубоком двигается к нам с Саввой. Видно, что ему хочется поговорить, он ищет зрительного контакта, но мы стараемся не попасться, отводим взгляды кто куда. Тогда Тело открывает рот и говорит не для нас, поскольку мы успешно увиливаем, а просто рядом с нами. Приходится слушать жалобы на трудное утро. Хоть шаурма была удачная и очень даже ничего, закуска не должна идти поперек питья. И дальше следует крепленое нытье про вынужденную утреннюю трезвость, которую его заставляют соблюдать строже Великого поста. И ведь каждый человек знает, что просящему у тебя опохмелиться дай и не препятствуй. И много подобной ереси он несет, заметая нас, как пургой. Я пожалела, что купила ему поесть, может, у него было бы меньше сил разбрасываться словами. Когда напор жалоб ослабевает, Тело неожиданно меняет ход разговора. Он откашливается и выдает четверостишие:
Телу будто и не важно, что мы думаем или как реагируем, просто рвалось наружу чувство, которое надо было выпустить. Я даже не пытаюсь издавать звуки одобрения или недоумения – молча жую. Еще один поэт на мою голову.
