Утром Настя встала, начала убирать и искать следы неизвестного ей человека, присматривалась к вещам. Первый пленник был женщиной или мужчиной? Молодым, старым, совсем ребенком? Почему никто не искал этого человека? А может, наоборот, расклеивали его фотографии всюду, писали в интернете, да не помогло? Она или он прожили здесь семьдесят три дня. Незнакомец скрипел теми же половицами, что и Настя, боялся Пятна, оборачивался на шорох, бегал с веником из комнаты в комнату. А потом сгинул. Даже его следы в доме исчезли, остались только засечки на стене, спрятанные за шкафом. Нельзя раствориться в воздухе, потому что ты не дым печной, а человек. Что же случилось? Сколько вопросов могут спровоцировать испорченные обои.
И следующей ночью Настя не могла заснуть, снова думала о том, кого не знала. Только человек, портивший обои гвоздем, мог понять ее и дать совет: беги или замри, борись или отступи. Ничего хорошего с пленником не случилось. Настя решила, что тот умер. Себе она такой участи не хотела. Надо было попробовать трюк с дверью, подсмотренный два дня назад. Перед сном Настя не стала раздеваться, под кровать поставила теплые ботинки, в которых пришла, найти пуховик не получилось – Пятно его или спрятало, или проглотило. Дождалась, когда Пятно перестало скрести, полежала еще. Чтобы определять время, Настя читала про себя короткий детский стишок: «Идет бычок, качается…» И загибала один палец, потом читала еще раз – загибала второй. Когда прозвучала в последний раз фраза «Сейчас я упаду» и обе ладони превратились в кулаки, она встала. Настя кралась медленно, стараясь избегать скрипучих половиц, она заприметила их все, пока трижды подметала сегодня. По пути заглянула в комнату Пятна. Оно сидело в кресле, повернувшись к коридору, глаза – красные рыбки – были закрыты, руки лежали на полу спокойно, острые черные пальцы не двигались. Настя добралась до порога, постучала три раза тихонько: тук-тук-тук. Тишина. Надавила на дверь плечом, та не двинулась. Постучала еще разок: тук-тук-тук. Ей ответили тихим стуком. Сердце прыгнуло вниз-вверх и забыло сделать удар. Не сработало. Сейчас дверь забьется, как бешеная. Что же она наделала, обольется сейчас Настенька горючими слезами. Только Пятну право даровано выходить на улицу, и дом его признавал. Или, кроме стука порожнего, еще какие слова говорить надо было, да только Настя их не услышала? Затихло. Настя постояла-постояла, в надежде, что на этом закончатся беды. Пошла по тихим половицам обратно в комнату. В дверь бухнули. Потом еще раз. Настя втянула голову в плечи, присела, так ей захотелось обхватить себя руками, сгруппироваться в маленькую, незаметную точку, что стоит в конце каждого предложения. Меньше пылинки, такую даже веником не подберешь. В комнате хрустнуло кресло – Пятно проснулось. Что произойдет дальше, Настя знать не хотела. За спиной что-то могучее ломилось в дом. Красные рыбки показались под потолком коридора и плыли к ней. Настя боялась расправы, поэтому открыла люк подвала и провалилась туда, вжалась в спасительную темноту. Пятно постояло сверху, блестя кровавыми глазами, но спускаться не стало, хлопнуло крышкой люка, а сверху поставило что-то тяжелое.
Настя шла на ощупь к печи, по пути пытаясь разорвать темноту руками. Иногда задевала банки с едой, те звенели готовностью упасть под ноги. В печи после вечерней растопки еще тлели угольки. Настя отыскала припасенную загодя свечу. Зажгла. Свет заплясал, осветил предметы, а те ощерились страшными тенями. Страшнее всех была Настя – на полподвала шириной.
У нее была минимум ночь.
Чтобы поддержать тепло, рыскала по углам в поисках бумаги. За печью на земляном полу валялась забытая новогодняя открытка.
Настя, сколько хватало любопытства, покрутила открытку, поразглядывала со всех сторон. Кроме уже прочитанных пяти слов, ничего не узнала и отложила. Угольки в топке угасали медленно, подмигивая, пока не обернулись пеплом. Печь стояла порожняя – без дыма и огня, – но еще жаркая. Настя прикладывала руки к кирпичной стенке, забирала ладонями тепло. Рядом горела свеча, оплавлялась, и большие парафиновые капли стекали вниз, как слезы. Снова вещи проявляли чуткость. Настя не отозвалась плачем, впервые за все дни – сколько их прошло, можно сосчитать по засечкам – было спокойно. Ночь предстояла длинная и бессонная, без луны и звезд, только свеча делала мир вокруг видимым, не давала ему исчезнуть.
