Сколько таких воспоминаний было разбросано по поселку? Пятно оторвалось от окна. Натянуло на плечи теплое пальто, совсем ему не по размеру, вот-вот треснет. Рукава едва прикрывали локти. Это вещь Петра Алексеевича, то есть его. Но кто они с Петром Алексеевичем друг другу, Пятно не могло уяснить. Оно постучало в дверь – тишина. Постучало еще раз. На ногах валенки – раньше они были огромные, даже взрослому мужику на вырост, сейчас жмут. Пятно схватило таз для снега и снова постучалось. Дом отпер дверь под унылый скрип петель. Пятно вытекло в предбанник. Закрылась первая дверь, отворилась вторая.
Пятно остановилось у калитки, посмотрело направо, налево, куда идти? Услышало дребезжащий звук стекла. Кто-то бил по окошку и махал ему рукой. Так Ваня провожал на работу. Ваня-Ванечка, ты ли? Пятно вгляделось в силуэт за окном – не похоже на сына. Это Настя билась, как птица в клетке.
Когда Настя закончила уборку и поднялась из подвала, за Пятном закрылась вторая дверь. Она пошла мыть руки и вспомнила, что утром таз был еще полон. Почему Пятно пошло за водой, если она была не нужна? Выглянула на улицу, Пятно выплескивало воду на снег, поставило таз у калитки. Настя забарабанила по окну ладонью, не боясь разозлить дом. Она жалела об одном: что слишком поздно поняла. Пятно вспомнило себя, освободилось от плена и теперь уходило. Его ничего не держало, оно могло сбежать и сбегало. А Настя оставалась как жертва этому месту, его новый хранитель. Сама сделала себе хуже.
Настя открыла форточку, хотя и нельзя, да какая разница, надо было позвать Пятно, заманить его обратно угрозами или обещаниями. Окна были заклеены лентами – ссохшиеся в мыльном растворе полоски ткани. Настя отодрала кусок с липким звуком. Дом немедленно отозвался – щелкнула одна из стен. Дернула форточку, та распахнулась, впуская в дом морозный воздух, – и захлопнулась обратно. Настя второй раз взялась за ручку, но та обожгла ее. Металлический стержень был горячим, будто его варили в кипятке. Настя же только что его трогала, и все было нормально. Подушечки пальцев пульсировали от ожога. Настя еще раз взглянула на ручку форточки, от той шел жар.
Сугробы доходили до бедра. Пятно шло, вычерчивая на снегу азбуку Морзе: точка-тире-точка, – отпечаток стопы, длинный прочерк пронесенной вперед ноги и снова тяжелый, втоптанный след. Пунктир вел от калитки в центр деревни. Ноги сами направились туда, и хотя Пятно не знало зачем, решило следовать за единственной частью себя, не потерявшей ориентиры. Белое зимнее поле шевелилось от ветра – волновалось. «Прежнего себя не найдешь, а настоящего потеряешь», – нашептывало. И не поспоришь, сложно двоим ужиться в одном теле. Ни чувств, ни мыслей своих Тропарьков не оставил Пятну в наследство, а может, и оставил, да все сгинуло. Еще сложнее было сказать, кто Пятно такое: уже не раб дома, давным-давно не человек, и притворяться не стоит. Петр Алексеевич ему даже не родственник, а призрак убитого. Только имя отзывалось. «Петр Алексеич. Петр Алексеич, а можно я? Петр Алексеич, а он дерется», – так дети долгие годы обращались к учителю биологии.
Небо стряхивало на землю седой снег. Свобода была безжалостной: задувала, мела, встречала неласково, будто испытывала. Но такая уж она, а кто ее боится, может идти обратно. Пятно тащилось, не оглядываясь, подальше от проклятого дома. Не искало ничего, кроме прошлого. В тот забытый день тоже шел снег, неожиданно, хотя уже теплело и хотелось весны. Сугробы стаяли до серой, жесткой корки и скользким панцирем прикрывали землю – сапоги разъезжались в стороны. Лида готовила ужин. Пахло растопленным салом, сковорода шкварчала, горой лежала нарезанная картошка, стояла открытая банка соленых груздей. Петр Алексеевич хотел подцепить один вилкой, но жена не дала. Сказала сына найти и привести, а то он во двор ушел играть, наверняка запачкался – отмывай его еще. Петр Алексеевич не нашел сына ни за домом, ни в сарае. Видимо, заскучал Ваня и убежал себе компанию искать. Ничего, деревня небольшая, все друг друга знают, сейчас сыщется. Петр Алексеевич заглянул в дом, предупредить жену, что пойдет к соседям «добывать» Ваньку. Она ставила к обеду тарелки и чашки.
Петр Алексеевич и Лида думали создать большую деревенскую семью. Поэтому он сам смастерил большой стол, чтобы каждому нашлось место. Из дуба – в его деревне верили, что это дерево приносит мир и счастье. После рождения Вани у Лиды случилось два выкидыша. Они смирились, что будут всегда втроем, и полюбили эту маленькую домашнюю жизнь. А Ваня за пятерых ребят сойдет, шутила Лида. Такой он шустрый и егозистый, что привяжи его к прялке, вечером километр нити соберешь. И большой стол не пустовал, за ним сидели гости, друзья-подруги, ученики. Председатель любил зайти вечерком и, причмокивая, говорить, что у них так уютно, хоть к себе домой не ходи, а оставайся ночевать. Ему предлагали: оставайтесь. А он отвечал: пора, засиделся я у вас. Так было почти каждую неделю.
