У Петра Алексеевича и Лиды вся жизнь осталась в прошлом. Они были привязаны к деревне. Нигде, ни в каком другом месте не могли они жить покойно. Не потому, что их никто не ждал или они боялись переезда, дороги, – нет, они бы не уехали добровольно. Была на то веская причина, хоть и не помнит Пятно, какая именно. Остальные дома стояли под замками. Все, кто уезжал, делали это не навсегда, но шли годы, и деревня разрушалась. Однажды приехали пацаны и девчонки на машинах, пьяные, громкие, достали травматы, стреляли по стеклам. Старики сидели дома, пили чай с сушеными яблоками. После смерти Вани это было. Веселая компания шумела всю ночь, утром уехала. Они взломали дом, в котором когда-то жил пастух Дима и его дети – три дочки и младшенький сынишка, не вспомнить, как звали. Когда компания ушла, дом так и остался стоять с распахнутой дверью. Вещи валялись на полу. Тогда, именно тогда Петр Алексеевич понял, что деревни больше нет. А потом и Лиды не стало, – к тому времени в деревне уже не было света. Провода свисали со столбов, как рваные нитки. Только ветер по своей прихоти перекладывал их направо, налево, снова направо, крутил, путал. Петр Алексеевич ходил пешком до города, носил деньги на похороны. Лиду увезли на городское кладбище, потому что местное было заброшено. Так он остался совсем один: даже без могилы жены поблизости. Не сходишь к ней, цветов не поставишь, хлеба с конфетами не принесешь. А ей бы понравилось. Вот и жена перебралась в город, а он остался в деревне куковать. Все-таки что-то держало его здесь. Может, он зависел от… Догадка почти стала словами, но грохот выдернул Пятно из размышлений. Оно вздрогнуло второй раз за день. Настя растянулась на четвереньках на полу и пробовала собрать себя снова. Села на пол, поглаживая локоть. Маленькая, как синица, и такая же бесполезная. Упала на ровном месте, разорвала тонкую, едва ощутимую пленку памяти. Ушла мысль, и даже понимания, о чем она была, не осталось. Пятно почувствовало электрическое покалывание внутри, глаза-рыбки вспыхнули. Встало с кресла, Настя еще уменьшилась. Приказало по-старому, будто бы не было дневника и всех размышлений после: «Приберись в подвале, расставь банки на полках и пыль вытри». Настя округлила глаза, бросила нянчить локоть, вскочила, завертелась растерянно, будто бы ее поймали. «Живо!» Округлив спину, поджав шею, вылетела из комнаты. Птица. Может, не надо было ее пугать? Да все равно.
«Он бы не уехал отсюда. Что-то держало его в деревне», – ворошило Пятно подуманное пару минут назад. Поэтому Петр Алексеевич закрылся в доме, а когда собрался весной подышать на крыльце, двери не открылись. Дом съел его. Когда тот стал принимать решения за Петра Алексеевича, неизвестно. Сначала казалось, что они оба – человек и дом – хотят одного и того же: запереться от всего мира и установить свои порядки, которые помогут им, двум старым и разрушающимся существам, сохраниться. Потом Петр Алексеевич захотел свободы, а у Дома появилась первая заповедь – не выноси из избы. Дом победил. Он заслонил собой Лиду, Ваню и мир. Должен быть идеальный порядок, намытые окна и натопленная печь – вот что важно, про остальное нужно забыть. И Петра Алексеевича не стало. Вот и вся история.
Пятно походило по комнате, будто где-то по углам могли остаться подсказки. Ничего не приходило на ум. Наклоненная голова почти касалась потолка, отчего тяжесть дома ощущалась физически. Непросто жить, когда зажат и снизу, и сверху. Чтобы выйти из комнаты, Пятно поклонилось невысокому дверному проему и бочком пронесло широкие плечи в коридор. Выглянуло в окно, выходившее во двор, и как будто занырнуло в прошлое. Лето, стол в цветных скатертях извивался среди грядок с капустными кочанами и полуметровым укропом. Молодая Лида сидела рядом. Красивая. Пятно все еще не знало ее внешности, но припомнило чувство, которое возникало при взгляде на нее, – мягкого, как разогретый руками пластилин, живота. Волнение и радость, хотя она уже несколько лет, как его жена. Ванечка сидел рядом, дергал за рукав и просился играть. Петр Алексеевич откупался конфетами и обещаниями, что на столе появится самый сладкий на свете торт. Да, и огромная розочка в самом центре. Лида произносила тост, повернувшись к нему лицом. Кажется, праздновали ее день рождения. Подвыпивший баянист вскочил с места, чтобы схватить с общей тарелки сало, махнул рукой. По белой блузке – специально за ней в город ездили – побежало красное полусладкое. Крик, смех, слезы то ли жены, то ли всех женщин – такую вещь испортили. Папа, когда торт будет? Паааап?!
