А вот другая история, как сидели со школьными приятелями весенними вечерами на остановке. Грызли семечки и пили дешевые коктейли, пахнущие химией крепче, чем хлорка. Гоготали, учились флиртовать, вспоминали общие приколы. Восторг иногда охватывал Настю, и ей становилось страшно от того, как же было хорошо. Счастье бралось из ниоткуда, из ветра, из потрескавшегося асфальта под ногами. Больше всего на свете хотелось быть тут, на остановке со своими, болтать до позднего вечера и хохотать так, чтобы в соседних домах звенело. А потом идти с Катей в обнимку, накрывшись ее пальто, потому что Настя выбежала в желтой куртке – модно, но чертовски холодно. Летом они ходили в поле разводить костры и петь под гитару. Размытое коктейлями сознание стирало границы между собой и другими. Настя чувствовала себя частью чего-то большего, чем она. Как круто было одним горлом на всех петь «О-оу-и-я-и-е, батарейка», или «Девочка с глазами из самого синего льда тает под огнем пулемета», или «Не стреляй в воробьев, не стреляй в голубей». Из денег – последняя мятая десятка, из планов на жизнь – только вера в удачу. И где-то рядом был Витя, смотрел и смело, и застенчиво: кто разберет, что у этих пацанов на уме. Благодаря ему она чувствовала себя будто бы на сцене под светом ярких ламп, задирала голову (как потом выяснилось, слишком высоко), растрепывала, а затем приглаживала волосы (хорошо), не замечала его (конечно же) и громко, принужденно смеялась (очень глупо!). Как еще показать красоту и смелость, когда тебе пятнадцать? Вдруг во время разговора отходила от всех в сторону, обхватывала себя руками и смотрела на горизонт – догадается или нет? Витя иногда догадывался. Подходил. Показывал, где висит Полярная звезда, предлагал мятную жвачку, чтобы родители не учуяли от дочери взрослых запахов, а в кино или кафе не звал. «Все они только пялиться и умеют», – ругалась Катя, когда подруги шли к своим домам. Такие они, хорошие мальчики. Настя заскакивала в квартиру, ужинала прямо у холодильника сосиской и йогуртом и засыпала в своей комнате. Было приятно жить и ждать пахнущих костром вечеров.
Настя выпала из воспоминаний так резко, что почувствовала, будто ушиблась. На чердаке кто-то ходил. Прислушалась – нет, не шаги, скрипели доски в расшатавшемся доме. Все в нем звучало и шевелилось, как при приближении урагана. Что хранилось на чердаке и почему ход наверх был закрыт? Вопросы поставили ее на ноги, потянули за собой. В обволакивающем полумраке чердака показалась ее голова, следом потянулись плечи. Настя оперлась руками – локти, согнувшиеся в острые углы, походили на паучьи лапки – и затащила себя целиком. Хлам вокруг освещался через треугольное окно, выходившее во двор. От прикосновений к вещам поднималась пыль, и воздух на свету становился ворсистым. «Вот где нужно бы прибраться», – подумала Настя и пожалела, что не взяла с собой тряпку. Ближе всего стояла картонная коробка с одеждой. Сверху лежала женская пожелтевшая от времени блуза с рюшами на груди и воланчиками на рукавах. Посередине засох бордовый потек – кровь или вино. Настя чувствовала себя археологом, который по вещам пытается угадать прошлое. Это принадлежало Лиде, кому же еще. В стороне от треугольника света теснились мрачные кучи сваленных вместе предметов: советские книги, детская коляска. Настя зачем-то взялась за ручку и покачала ту вперед-назад. Внутри коляски вместо младенца лежали пара детских вязаных чепцов и мужские майки. А еще штаны, похожие на те, что носила Настя. Дальше были банки с какими-то мазями, кофейные жестяные банки с гвоздями, стеклянная банка с шурупами, чемодан с инструментами: молоток, отвертки, рубанок, двуручная пила. Часть Насти, которая уже принадлежала дому, обрадовалась при виде подшивок газет – будет чем разжигать печь. Но остальная Настя отвлеклась на полупрозрачную круглую коробочку с темным рулоном внутри. Она видела такое в детстве, когда отец купил фотоаппарат-мыльницу. Это была проявленная пленка. Настя хотела достать ее и посмотреть на просвет, но крыша дома вдруг затрещала. Доски, на которых Настя стояла, заплясали, будто ноги стали пьяными и разучились чувствовать твердость под собой. Настя схватила пленку, успела поймать лестницу, которая пошатывалась из стороны в сторону, собираясь упасть. Сбежала вниз. Пол на кухне тоже двигался: не танцевал, как наверху, а будто дышал. Настя засунула пленку в карман штанов и принялась за работу, чтобы задобрить дом. Помыла посуду и второй раз за день сунула себя в подвал – пришло время топить печь.
