Штернберг, немного насладившись сценой унижения и той безграничной властью, что теперь имел над этими сарацинами, взял каравай хлеба и пару кусочков мяса и поднес их к лицам пленников. Те с жадностью потянулись за ними. Граф разжал руки, и еда упала на пол. Старик и девушки стали подбирать их с остервенением. Пока они дрожащими руками отправляли в рот куски нехитрой снеди, граф пристально смотрел на служанку. Она заметила его взгляд и ответила на него таким же пламенным блеском глаз. Штернберг не ожидал такого, но был очень обрадован – не придется брать арабку насильно. Он взял мех с вином и, наполнив им трофейную золотую чашу, протянул служанке.
Через час граф лежал в чане с горячей водой, разомлевший и довольный. Из кувшина ему на плечи лилась вода. Полуобнаженная служанка, представившаяся Тукелью, растирала ему спину. Графу были очень приятны ее нежные движения, но он, дернув плечами, остановил их и, повернувшись, притянул девушку к себе. Она почти не сопротивлялась. Штернберг сорвал с нее одежду и опрокинул к себе в чан, расплескав воду. Он отметил, что ее худоба временна и, если Тукель подкормить, она станет самим воплощением сладострастия.
С самого раннего утра молодой граф Оливье де Ла Мэр не вылезал из седла. Находясь в центре походной колонны, он не мог даже перестроиться в другой ряд, не говоря уже о том, чтобы вообще покинуть отряд герцога Фландрии, хотя приставленный к нему оруженосец герцога давно перестал за ним следить. На полях, где ярко-зеленая трава и душистые цветы нежились под жарким летним солнцем, стоял зловещий, все нараставший гул. Топот тысяч коней сливался с бряцанием оружия, задиристые французские слова смешивались с грубой немецкой бранью и английским бахвальством. Армия союзников, наступавшая широким фронтом, уже села на хвост французскому королю, и всех охватил задор предстоявшего долгожданного большого сражения.
Уже много веков не видела французская земля так много врагов, как этим летом 1217 года от Рождества Христова, объединившихся, чтобы разодрать ее в клочья и ухватить каждый себе кусок. В середине шла колонна немцев под предводительством императора Оттона Брауншвейгского, по примеру древних воителей правившего колесницей, на которой был укреплен штандарт – орел с позолоченными крыльями, попирающий дракона. Оливье де Ла Мэр повернул голову направо и зло посмотрел на германский штандарт. Сколько раз он слышал, как похвалялись друг перед другом немецкие рыцари в том, сколько они уже убили и еще убьют французских рыцарей и как будут делить щедрый французский край, особенно бездонные богатства французских монастырей. Но ничего, думал Оливье, рыцарей у Филиппа II значительно больше, чем во всем войске союзников, и отваги у его соотечественников не меньше, а значит, сломают они хребет немецким псам. Еще дальше, за войском императора, шла колонна, состоявшая из англичан герцога Солсбери, по прозвищу Длинный Меч, и наемников-брабантцев графа Булонского. Вот кого Оливье люто ненавидел. Английские лучники, хвастая своим умением стрелять, грозились воткнуть по стреле каждому французу, что встанет на их пути, а их женам кое-чего другого, чтобы те навсегда запомнили английскую меткость. Брабантские алебардщики и копейщики, как и все наемники, ждали хорошего грабежа, и им было абсолютно наплевать, что когда-то они служили королю, а теперь идут его разорять. Оливье мучился вопросом – как мог граф Булони Рено де Даммартен, друг детства короля, вдруг забыв все, обратить против него оружие. Неужели узы дружбы ничто по сравнению с жаждой власти и наживы? Оливье горько усмехался своей наивности. Если уж Рено, с кем Филипп делился своими сокровенными мыслями, планами, мог предать его, то чему удивляться, что первый союзник и лучший из королевских вассалов – граф Фландрии Ферран – стал злейшим его противником? Непомерное честолюбие Феррана явно звало его к престолу.
Оливье было стыдно. Он ненавидел себя за то, что оказался в рядах врагов своего короля, своей родины. И лишь один человек был его оправданием – барон Франсуа де Мо. Его он хотел встретить и убить, а барона, числившегося в рядах королевских рыцарей, Оливье мог встретить только в битве, ибо путь в Париж ему был закрыт. В сотый раз, перемалывая жерновами своей огрубевшей от нанесенных ран души дни недавнего прошлого, перевернувшие его жизнь и жизнь его семьи, Оливье все-таки приходил к выводу, что поступил правильно, примкнув к армии союзников.
