— Пока ни до чего особенного, — ответил я. — Пока на уме только умеренность этого персонажа. Видите ли, товарищ Сталин, есть такая историческая закономерность, что на этапе становления повстанческих и революционных движений верх в них обычно берут крайние радикальные элементы, зато в ходе инерционной фазы, когда все первоначальные цели движения достигнуты и начинается процесс государственного строительства, главным движущим слоем становятся умеренные. В мои школьные годы на примере гуситского движения эта истина была даже записана в учебники по истории. И точно так же было в России. Вы победили Троцкого в межфракционной борьбе, потому что он был радикалом, не способным к построению нового государства, а вы, наоборот, умеренным. И точно так же на самом раннем этапе улетела во тьму внешнюю партия левых эсеров, ибо ничего, кроме банды, на их идейной базе создать было невозможно. Быть может, англичане, опасаясь победы Третьего Рейха на востоке, не желали его скатывания в умеренность? Радикальные вожди обычно быстро приводят подчинённые им структуры к краху, в то время как умеренные руководители продлевают их существование. При этом слово «умеренный» не надо трактовать как «рептильный» или «безвольный». Нет, умеренный руководитель избегает резких действий и крайних решений, прибегая к ним только в случае острой необходимости, когда окно возможностей расширяется настолько, что эти действия становятся уже совсем не резкими и не крайними. Извините, сказал как умел. У нас там наверху тоже имеется такой умеренный руководитель. Вроде бы кажется, что в стране ничего не меняется, а оглянешься назад, и видишь, что изменилось почти все, только очень плавно и оттого почти незаметно.
— Интересное наблюдение, — сказал Виссарионыч. — И отчего же, по вашему мнению, году так в восемнадцатом покушения устраивали на товарища Ленина, а не на товарища Сталина?
— В восемнадцатом году, — сказал я, — товарища Сталина из Лондона не было видно, зато товарищ Ленин выглядел гораздо умереннее Троцкого. Да и потом в общей безумной чехарде большевистского ЦК было почти невозможно угадать, кто будущий ферзь, а кого снимут с доски через два хода. К тому моменту, когда товарищ Сталин определился как явный лидер, достать его так же просто, как и Гейдриха, было уже невозможно.
— Ну что же, — сказал Виссарионыч, — ваше мнение понятно. Но вы тут когда объясняли, почему стали двигать вперёд именно Гейдриха, в первую очередь упирали не на умеренность, а на человеколюбие — мол, на это свойство ваш Патрон своих агентов проверяет обязательно.
— Человеколюбие — это основная часть умеренности, — сказал я. — За лесом нужно видеть отдельные ёлки, а за массами живых людей. Всяческие средние подходы тут неприемлемы. Не может быть социалистическим общество, где есть сирые, бедные и несчастные, что всю жизнь трудятся за копейки, мыкаются по общежитиям барачного типа, а потом передают эту нищету по наследству своим детям, которые тоже с самых ранних лет терпят нужду в самом обыкновенном. Ну что хотите делайте, но не может.
— Я вас не понимаю, товарищ Серегин, — спросил Виссарионыч. — К чему вы это сказали?
— Сегодня утром, — сказал я, — из мира семьдесят шестого года ко мне поступили первые пять сотен комсомолок с русско-советским культурным кодом, необходимых мне в качестве воспитательниц и лидеров женских коллективов.
— И что, с этими комсомолками что-то не так? — поинтересовался Виссарионыч.
— Да нет, товарищ Сталин, — ответил я, — с девочками все так, и любого, кто вздумает причинить им зло, я, не колеблясь, выверну наизнанку. Видел один раз, как это делается, и думаю, что на нынешнем уровне развития смогу повторить. Все не так в их прежней жизни — в бытовых условиях, а самое главное, в оскорбительно-пренебрежительном отношении к ним власть предержащих, от самого низкого уровня вроде вахтеров, назначенных держать и не пущать, до разного наезжающего в их сиротские приюты начальства из области и даже из Москвы. И это в то время, когда из каждого утюга звучит «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». По счастью, наша версия Леонида Ильича по моральным качествам значительно превосходит своего реципиента, поэтому, увидев этих девочек Истинным Взглядом, он взбеленился точно так же, как и я. Но видите ли, товарищ Сталин, первопричина такого безобразия, как мне кажется, лежит не только в падении исполнительской дисциплины на местах и в формальном отношении к своему делу. Классики марксизма называли семью ячейкой общества, негласно подразумевая, что это старое буржуазно-феодальное общество, которое необходимо разрушить до основания. Из этого положения их последователи сделали вывод, что в новом социалистическом обществе семья не нужна будет совсем, отчего в послереволюционные времена по России ходили разговорчики, что большевики хотят обобществить жен. Я знаю, что никаких официальных решений в руководстве партии по этому поводу не принималось, но в нижесредних слоях партийцев, нахватавшихся теории по верхам, такие разговоры наверняка ходили.
