Я стоял на причале, словно зачарованный, провожая взглядом уплывающую гондолу. Это все твои фантазии, сказал я себе, но в мире существовал лишь один такой женский голос, и только один человек был способен произнести подобную глупость. Одним словом, голос принадлежал моей приятельнице, которую я не видел лет тридцать. Урсуле Пендрагон-Уайт. Пожалуй, к ней меня влекло сильнее, чем к кому бы то ни было в жизни, однако при этом она внушала мне и самый большой страх, смешанный с отчаянием.
Я страдал от ее своеобразного английского языка (это она рассказала мне о своей подруге, которой пришлось сделать
Нет, подумал я, это не может быть Урсула. Она в счастливом браке со скучным молодым человеком живет в гемпширской глубинке. Что могло привести ее в Венецию в сезон, когда порядочные жены помогают своим мужьям убирать урожай или устраивают в деревне благотворительную барахолку? Но если это Урсула, продолжал я рассуждать, лучше мне с ней не связываться. Я сюда приехал за миром и покоем, а по опыту прошлого общения с Урсулой знал, что близкие контакты с ней это исключают. Как человек, которому пришлось в переполненном концертном зале во время исполнения Моцарта гоняться за щенком пекинеса, я понимал, что Урсула с необычайной легкостью способна втянуть тебя в самую жуткую историю. Нет-нет, говорил я себе, то была не она, ну а если это все-таки
Отель оказался роскошным, а моя просторная, богато изукрашенная спальня с окнами на Большой канал – необыкновенно уютной. Пока я, стянув с себя мокрую одежду, принимал ванну, погода переменилась: вышло солнце, и вся Венеция засверкала в мягких закатных лучах. Я поплутал в лабиринте узких улочек, пересек сколько-то мостиков через каналы и наконец вышел на огромную площадь Сан-Марко, окаймленную многочисленными барами, каждый со своим оркестром. В прозрачном небе кружились сотни голубей и пикировали при виде людей с пакетами, из которых им щедро разбрасывали корм на мозаичные плиты. Лавируя в этом птичьем море, я вышел к Дворцу дожей, где собирался посмотреть коллекцию картин. Дворец был забит посетителями из разных стран – японцы, увешанные фотокамерами, как новогодние елки игрушками, дородные гортанные немцы, гибкие блондинистые шведы. Зажатый со всех сторон, я медленно перемещался в этом потоке человеческой лавы из одного зала в другой, восхищаясь живописью. И вдруг услышал в толпе перед собой всепроникающие звуки голоса-флейты:
– В прошлом году в Испании я пошла посмотреть картины Грюйера… сплошные трупы и все такое. Мрак, не то что эти. Вот что я вам скажу: Каннеллони – мой любимый итальянский художник[16]. Просто
Все сомнения отпали: это была Урсула! Ни одна другая женщина не сумела бы смешать в неразрывное целое сыр, макароны и двух художников. Я осторожно протиснулся сквозь толпу, пока не разглядел ее профиль: большой, переливающийся голубыми оттенками глаз, удлиненный нос, у которого как будто срезали самый кончик, – чрезвычайно мило! – и огромная копна волос, на удивление по-прежнему темная, хоть и с серебристыми прожилками. Она была все такая же обворожительная, время обошлось с ней куда как мягко.
Стоящего рядом с ней мужчину средних лет, похоже, чрезвычайно озадачило ее кулинарно-художественное наблюдение. Из чего я заключил, что они сравнительно недавно познакомились, так как человек, давно знающий Урсулу, воспринял бы ее слова куда спокойнее.
Несмотря на всю ее красоту и обворожительность, я решил, что во избежание ужасающих последствий, способных испортить мне предстоящий отдых, будет спокойнее не возобновлять наши прежние отношения. Я с неохотой покинул дворец, рассчитывая прийти туда завтра, когда Урсуле будет уже не до картин. Вернувшись на Сан-Марко, я нашел симпатичное кафе и сел выпить заслуженный бренди с содовой. Все кафе на площади были забиты посетителями, и в такой толпе я чувствовал себя в безопасности. А вдобавок был уверен, что Урсула меня не узнает: я изрядно располнел, поседел и отрастил бороду.
Расслабившись, я наслаждался выпивкой и чудными вальсами Штрауса, которые играл оркестр. Солнце, хороший напиток и убаюкивающая музыка привели к тому, что я потерял бдительность. Я совсем забыл про способность Урсулы (эта способность развита почти у всех женщин, но в ее случае она достигала каких-то магических пропорций), войдя в переполненный зал и бросив беглый взгляд, не только перечислить своему спутнику всех присутствующих, но еще и рассказать, кто как одет. Так что напрасно я поразился, когда общий гомон и громкую музыку вдруг прорезал женский крик.
– Дорогой, дорогой! – восклицала она, спеша ко мне между столиками. – Дорогой Джерри, это я, Урсула!
