– Совершенно дикое место. Дом стоит в отдаленном уголке теснины. Местность труднопроходимая: огромные скалы, глубокие мрачные впадины, водопады и грохочущие потоки. Напоминает иллюстрации Доре к дантовскому «Аду».
Он взял паузу и в задумчивости потягивал свой напиток, а затем зажег сигару. Когда она должным образом раскурилась, он продолжил свой рассказ:
– В доме, помимо обслуги (всего трое, немного для такого особняка), жили дядя с племянником, который, насколько я понимаю, вчера нанес тебе визит. Дядя, не вдаваясь в подробности, был весьма неприятным стариком лет восьмидесяти пяти – злобное, ухмыляющееся лицо и льстивые манеры, которые ему самому наверняка казались обворожительными. У мальчика лет четырнадцати выделялись большие темные глаза на бледном лице. Он был не по возрасту умен, но меня смущал его запуганный вид. По-моему, он жутко боялся своего дяди… В день моего приезда, сразу после ужина, показавшегося мне скудным и невкусным по меркам французской кухни, я отправился спать, так как устал с дороги. А старик с племянником остались в столовой, которая, по счастливой случайности, находилась непосредственно под моей спальней. Конкретных слов я расслышать не мог, но понял, что дядя очень старается уговорить племянника совершить нечто, вызывающее у того отвращение, поэтому он решительно отказывается. Спор продолжался, дядин голос звучал все громче и возмущеннее. Вдруг скрипнули по половицам ножки стула, это подросток резко вскочил и закричал, буквально закричал по-французски: «Нет, нет, я не позволю себя сожрать только ради того, чтобы ты жил… Ненавижу тебя!» Я это отчетливо расслышал. Такая реакция подростка меня поразила. Дверь столовой громыхнула, мальчик побежал наверх по ступенькам и, видимо, захлопнул дверь своей комнаты… Вскоре я услышал, как его дядя встал из-за стола и начал подниматься по лестнице. Эту походку невозможно было спутать ни с какой другой: одна нога у него искривлена, поэтому он шел медленно, тяжело ступая и подволакивая больную левую ногу. В этой замедленной шаркающей походке, мой дорогой Питер, чувствовалось что-то зловещее, у меня волосы встали дыбом. Он прошаркал к комнате племянника и вошел туда. Раза два-три он назвал мальчика по имени, и в его мягком льстивом голосе звучала скрытая угроза. Он произнес короткую фразу, которую я не разобрал. После чего вышел оттуда и повлекся в свои владения… Я приоткрыл дверь и услышал далекий приглушенный плач, как если бы подросток рыдал под одеялом. Это продолжалось довольно долго, и я всерьез забеспокоился. Мне хотелось пойти и как-то его утешить, но я боялся его смутить, тем более что, в сущности, меня это не касалось. Однако сама ситуация мне определенно не нравилась. Вся атмосфера в доме, дорогой Питер, была с каким-то нехорошим душком… Я, как ты знаешь, человек не суеверный, но тут я долго лежал в раздумьях, стоит ли мне оставаться тут на две-три недели, пока не закончу свою работу. К счастью, судьба сыграла мне на руку: на следующий день я получил телеграмму, что моя сестра серьезно заболела, и, таким образом, я получил вполне законное основание попросить о расторжении контракта. Маркиз всячески возражал, но в конце концов согласился с явным неудовольствием… В ожидании двухколесного экипажа, который доставит меня на станцию, я бросил беглый взгляд на его библиотеку. Вообще-то, она была разбросана по всему дому, но основная часть располагалась в так называемой Большой галерее, красивой и длинной, которая сделала бы честь любому загородному особняку. Между книжными шкафами висели огромные зеркала, как, собственно, во всех комнатах. Не помню другого дома, где было бы столько зеркал… Он собрал коллекцию редких и ценных книг, особенно на одну из твоих любимых тем – оккультизм. При беглом осмотре я успел заметить, среди прочего, прелюбопытные манускрипты о черной магии на иврите, первое издание книги Мэтью Хопкинса «Раскрытие ведьм»[47] и великолепный экземпляр «De Mirabilius Naturae»[48] доктора Ди[49]. Но тут подъехал экипаж, я простился и отбыл… И вот что я тебе скажу, мой дорогой: никогда я так не радовался, покидая чей-то дом. Я действительно считаю, этот старик был воплощением зла, и я не удивился бы, узнав, что он практиковал колдовство и пытался вовлечь хорошего парнишку в свои грязные делишки. Но у меня, как ты понимаешь, нет никаких доказательств. В любом случае я не желал бы оказаться там снова. Дядя, скорее всего, умер, или ему должно быть за девяносто. Что касается племянника, от моих парижских друзей до меня доходили слухи о его сомнительной личной жизни, якобы он водился с женщинами определенного толка, но это все косвенные свидетельства, к тому же, как ты знаешь, у иностранцев своя мораль. Нас, англичан, слава богу, многое отличает от остального мира.
Я с большим интересом выслушал рассказ Эдварда и решил, что при случае непременно спрошу Гидеона о его дяде.
