Я предложил подать еду ему в постель, но он даже слышать об этом не желал, а когда через полчаса спустился в столовую, выглядел он намного лучше и куда более расслабленным. Он смеялся и шутил с миссис Мэннинг, которая нас обслуживала, раздавал ей щедрые комплименты по поводу разных блюд и поклялся, что избавится от своего шеф-повара, умыкнет ее отсюда, и она будет для него готовить в шато. Миссис Мэннинг была им очарована, как, впрочем, и обычно, но я-то видел, что роль шармёра и шутника дается ему не без труда. После того как мы покончили с пудингом и сыром, а миссис Мэннинг принесла лафит с портвейном, пожелала нам спокойной ночи и откланялась, Гидеон принял из моих рук сигару. Раскурив ее, он откинулся на спинку стула и послал мне улыбку сквозь дымок:
– Вот теперь, Питер, я могу тебе рассказать о случившемся.
– Мне не терпится узнать, из-за чего ты как мешком ударенный, дружище, – сказал я со всей серьезностью.
Он пошарил в кармане и достал здоровый железный ключ с мощными зубцами и орнаментальной головкой. Он бросил его на столешницу, и тот упал с тяжелым грохотом.
– Вот одна из причин всех моих бед, – проговорил он, задумчиво на него глядя. – Можно сказать, ключ от жизни и смерти.
– Я тебя не понимаю, – озадаченно произнес я.
– Из-за этого ключа меня чуть не арестовали по обвинению в убийстве, – с улыбкой сказал Гидеон.
– В убийстве? Тебя? – ужаснулся я. – Как это возможно?
Он отхлебнул портвейн из стакана и снова откинулся назад.
– Месяца два назад я получил от дяди письмо, где он просил меня приехать. Что я и сделал с большой неохотой, как ты понимаешь, зная о моем к нему отношении. Если коротко, он просил меня уладить кое-какие… э-э… семейные дела… но я отказался. Он пришел в ярость, и мы разругались вдрызг. Кажется, он понял все, что я о нем думаю, а слуги слышали нашу ссору. Я покинул дом и продолжил путь в Марсель, откуда на корабле должен был отправиться в Марокко. Через два дня моего дядю убили.
– Вот почему в телеграмме ты написал «предан смерти». А я-то ломал голову.
– Он был действительно предан смерти, причем при загадочных обстоятельствах, – сказал Гидеон. – Его нашли на совершенно пустом чердаке, где было только разбитое большое зеркало. Одежда его была изодрана в клочья, а горло и все тело – точно растерзаны бешеным псом. Кровь повсюду. Мне пришлось его опознавать. То еще удовольствие. Лицо совершенно обезображено, не сразу узнаешь. – Он помолчал, чтобы смочить горло портвейном. А потом продолжил: – Но самое любопытное во всей истории: чердак был заперт изнутри на этот самый ключ.
– Разве такое возможно? – усомнился я. – Как же тогда убийца сумел покинуть чердак?
– Этот же вопрос задавала мне полиция, – сухо ответил Гидеон. – Как тебе известно, французские полицейские весьма эффективны, но напрочь лишены воображения. Их логика работала примерно так: я был заинтересован в смерти дяди, так как мне отходят семейный капитал, и библиотека, и несколько ферм, разбросанных по всей Франции.
– Но это же абсурд, – возмутился я.
– Полицейские так не считают. Особенно когда они узнали, что во время нашей последней встречи мы разругались и, по словам одного из слуг, я выразил желание, чтобы дядя уже сдох и сделал этот мир хоть немного чище.
– Люди всякое болтают во время ссоры, – заметил я. – Это всем известно. А как они объяснили, что после убийства ты сумел покинуть чердак, который оказался заперт изнутри?
– Ну, это как раз очень даже возможно. С помощью длинных тонких пассатижей. Вот только остались бы царапины на ключе, а их, как видишь, нет. Беда в том, что поначалу у меня не было алиби. Я ведь прервал свой визит к дяде и приехал в Марсель слишком рано. Пришлось снять номер в маленькой гостинице, и еще пару дней я с удовольствием обследовал порт. А поскольку я никого не знал, никто не мог подтвердить факт моих перемещений. Пришлось собирать всех портье, горничных, метрдотелей, владельцев ресторанов, управляющих и так далее, чтобы доказать полиции, что я все это время проживал в Марселе и занимался своими делами, пока кто-то убивал моего дядю. На это у меня ушло последние полтора месяца, что меня совершенно вымотало.
– Почему ты мне не телеграфировал? – спросил я. – По крайней мере, я бы приехал и тебя поддержал.
– Питер, ты очень добр, но я не хотел впутывать друзей в такую грязь. А еще я знал, что, когда все благополучно закончится и меня отпустят (что и произошло после всех моих протестов), я смогу обратиться к тебе за помощью в связи с этой историей.
– Все, что от меня зависит. Ты же знаешь, дружище, тебе стоит только попросить.
– Как тебе известно, мои юношеские годы прошли под дядиной опекой, после чего я возненавидел его дом и все, что с ним связано. А с учетом последних событий я чувствую, что никогда не смогу переступить этот порог. Без преувеличений, я считаю, что если снова там окажусь, то всерьез заболею.
– Согласен. Даже не думай, – сказал я со всей твердостью.
