Второй настоятель, с которым познакомился Завалишин, — Хосе де Альтамира — предстает совсем не похожим на «фанатика» Томаса. Человек умный и честолюбивый, он «был скорее политик и воин, нежели монах… Он носил всегда, подобно всем светским испанцам, ножик или кинжал за кожею, которою они обертывают икры, и которые заменяют у них голенища сапога, так как сапог они не носят, а башмаки». Биографию падре Завалишин не рассказывает, но коротко упоминает о блестящей карьере, которую сулило ему аристократическое происхождение, и намекает на некие обстоятельства, что лишили его карьеры и «забросили на темное поприще миссионера в безвестном еще тогда углу света». Видимо падре не смирился с таким поворотом судьбы и проявлял большую активность, именно его усилиями была организована новая миссия. По утверждению Завалишина, Альтамира стал самым горячим участником создания «Ордена Восстановления» и воплощения в жизнь Калифорнийского проекта, ему он адресовал из России письма. «Он совершенно вошел во все мои виды и разделил намерения — и был мне ключом к узнаванию всех лиц значащих и незначащих».
Завалишину импонировало и то, что индейцы очень любили падре. Природная ли мягкость, увлеченность ли политическими идеями были причиной, но падре Хосе «не обременял индейцев строгим исполнением обрядов и не был придирчив к ним вообще», как заметил Завалишин. Во время допроса Завалишин показал, что «Альтамире известно было все, что касается до Ордена». И что орден еще только учреждается, и что Завалишин его создатель: «он первый признал меня, в миссии своей 5/17 февраля, почему я и стал считать себя магистром с сего времени». Уже потом он принял в свой орден Норьегу. Не прервал он отношений с Альтамирой и Норьегой и когда покинул Калифорнию, о чем говорил во время следствия: «Посылая им подарки, сколько жалованье мое позволяло мне делать, и писав к ним всякий раз как имел случай. Последнее письмо, на языке французском и испанском, было послано в прошлом году (1825-м. —
Встречался Завалишин и с начальником миссионеров — отцом-президентом или, как его называли, падре-президентом. Перед самым возвращением «Крейсера» в Россию начальник миссионеров и президент провинции приехали на фрегат с визитом. Беседовать с падре полагалось иеромонаху фрегата, но тот до пострига служил есаулом в Войске Донском, прекрасно разбирался в лошадях, однако ученостью не блистал. Завалишину поручили переводить беседу отцов, вот здесь-то и случился конфуз: «отец-президент стал обращаться к нашему иеромонаху с вопросами о греко-российской церкви, о догматах, обрядах и положении духовенства, о нравственности в народе, а наш иеромонах все только и спрашивал его, что о лошадях и обо всем к ним относящемся». Пришлось Завалишину самому сочинять за иеромонаха вопросы и ответы.
Для небольшого испанского общества прибытие русских кораблей в Сан-Франциско всегда становилось настоящим событием. И для офицеров после долгого похода и перед предстоящим крейсированием у Аляски посещение Сан-Франциско было удовольствием.
Испанское население Калифорнии составляли в основном военные и их семьи. «Это было не войско в благородном смысле этого слова, но и не солдатчина, — писал Завалишин. — Глядя на их рыцарские доспехи из толстой кожи как достаточной защиты от стрел индейцев, их шлемы и латы со щитами, украшенными гербом Испании (и это уже после отпадения от нее), их можно скорее принять за донкихотов, людей не на своем месте и не своего времени (
Описывая этих американских донкихотов, Завалишин отмечает благородство их манер, деликатность и щепетильность в вопросах чести, простоту взаимоотношений без чинов и званий, умение веселиться без пошлости и пьянства, особенную грацию женщин. Но первое, что бросилось в глаза, — необыкновенное высокомерие потомков Кортеса и Писарро. Даже францисканские монахи подшучивали над заносчивостью испанцев, которые чрезвычайно гордились тем, что первыми нанесли поражение Наполеону.
Чувство собственного достоинства — пожалуй, единственное наследство благородных идальго, сохраненное ими со времен империи. Завалишин очень уважительно отзывался об умении испанцев переносить нищету: «Я не помню ни одного примера попрошайничества, вымаливания, навязчивости с услугами с целью получить что-нибудь и помню несколько случаев вполне бескорыстных услуг, какие они оказывали мне, служа, например, проводниками в очень опасных местах. Вообще они сносили свое оскудение, даже, можно сказать, положительную нищету, с большим достоинством, облагораживавшим их и в рубище — так, поистине, следовало иногда буквально называть их одежду». О былых временах изобилия напоминали лишь сохранившиеся кое у кого столовые приборы из серебра да окованные серебром седла и серебряный набор на уздечках.
