О сопке с вулканом говорили многие мореходы, последний раз его извержение видели в конце XVIII века. Вениаминов «извержения пламени» не видел, но вулкан, как заправский курильщик, дымил все годы, не переставая, и время от времени погромыхивал, откашливаясь.
На острове было несколько малых бухт и три бухты для больших судов — Корабельная или Бобровая, Английская — куда заходил с экспедицией Кук, и самая безопасная — Капитанская, в этой лучшей гавани Алеутских островов впоследствии расположится военно-морская база США Датч-Харбор.
Рек на острове оказалось немало, все они были неширокие и неглубокие — не в пример Лене или Иртышу, но с чистой, хрустальной прозрачности водой и студеной до ломоты в зубах. Начало они брали в горах, встречались и те, что вытекали из озер, как Ангара из Байкала. В хорошей воде и рыбы много — кижуч, горбуша, гольцы, в море — палтус, треска, калага (навага). Ко времени прибытия Вениаминова каланов на островах уже основательно повывели, киты, сивучи, нерпы, котики и моржи приходили редко. А вот другого зверья все еще хватало, особенно много было лисиц — потому острова и назвали Лисьими — черно-бурых, красных и сиводушек, бегали ушканы (зайцы), встречались тарбаганы (сурки). Птиц гнездилось великое множество — орлы, гуси, утки, чайки, не считая мелких пташек, которые услаждали слух в хорошую погоду, как в райском саду, и настраивали на поэтический лад.
«Представьте себе, что мы сидим на гладкой, сухой, покрытой травами и цветами подошве подоблачной горы, — описывал Вениаминов свои впечатления в письме. — Подле алмазного ручейка, катящегося по разноцветным камушкам между берегов гладких, ровных, усеянных цветами, в коей играют золотые рыбки, ну, хотя не золотые, а жирные гольцы. Перед нами поодаль на гладкой пространной долине более тридцати человек собирают сено, припевая песни на разных голосах и языках. А там вдали пасутся тучные стада, ну, хоть не стада, а двенадцать компанейских коров… при обширном озере охотник скрадывает жирных уток. Дамы наши, поднявшись немного на гору, собирали ягоды, все, какие здесь есть. Мы же, пока варился чай, неводили золотых рыбок — ведь, право, картина!..»
Пейзажи долин в погожую пору рождали романтическое настроение, потому что в остальное время года приходилось довольствоваться унылым и однообразным видом покрытых снегом горных хребтов. Природа как будто хотела успеть расцвести в короткое северное лето цветами и травами, созреть плодами и щедро порадовать обитателей суровых мест, примирить их с неизбежностью наступления холодов.
Чуть иронично, с легкой усмешкой, описывает красоты Уналашки отец Иоанн, — и рыбки там золотые — «ну хотя не золотые, а жирные гольцы», и по-библейски тучные стада — «ну хоть не стада, а двенадцать коров». Он почти доволен своей жизнью на новом месте — «поелику, будучи здоров, могу быть весел, спокоен, безбеден и счастлив. Это от меня зависит, а более что нужно?».
Что нужно? — Ну, наверное, дом для семьи: четверо взрослых и двое младенцев не птахи — хотя и птахи гнезда вьют, и звери норы роют — где-то жить нужно. В первое время поселились в полуземлянке, сложенной из плах и насыпанной поверх землей. Легко догадаться, какие речи говорила матушка Екатерина, увидев их первобытное жилище — и это после просторного и теплого иркутского дома с большой печью! Отец Иоанн и сам готов был избу рубить — недаром у дяди Димитрия в учениках ходил, и помощников бы нашел — да не из чего рубить, не рос лес на острове. «Кусточки, листочки, травочки, цветочки… очки и проч. Все было и есть, да только лесочков-то нет», — сетовал он. Море изредка выбрасывало на берег плавник — вырванные с корнем деревья, будто с недоброй усмешкой напоминая островитянам: мол, есть на свете тенистые ельники и светлые березовые рощи, есть — да не про вашу честь. Печи в землянках топили высушенным плавником и кустарником, который в изобилии рос на острове. А ведь семейству еще провизия нужна, запасы на зиму, младенцам — молоко. «В рассуждении своего состояния я не могу сказать вам, что я доволен, поелику я человек, а человек чем может быть доволен?» Но он молод, здоров и уже потому — счастлив.
Первое, написанное им прошение — о выделении семейству коровы. Корову дали — и еще 30 пудов муки ржаной, 10 — пшеничной, булки, сухари, 5 пудов круп, 3 пуда масла, 2 пуда сахара, 10 фунтов чаю, по 2,5 пуда мыла и свечей, ведро водки и 2,5 пуда табаку — это на год за счет компании, жалованье положили годовое 1200 рублей. Но и провизию, и жалованье нередко задерживали, порой на полгода, а то и на год. Так, в 1826 году компания задолжала священнику 500 рублей, то есть почти половину жалованья.
