Алеуты умели ценить добро и были способны отличать «существенное, прочное, от блестящего», не отчаиваясь в горе, они не выказывали и чрезмерного восторга в радости. «Правда, на лице его видно бывает удовольствие, но всегда спокойное и умеренное». И главная причина их сдержанности — все та же, так поражающая Вениаминова терпеливость, которая происходила от привычки с детства переносить сначала физические лишения, а потом и душевные страдания, скрывая свои чувства под маской равнодушия.
Наблюдая за алеутами день за днем, Вениаминов заметил в них упорство. Сибирякам эта черта характера хорошо знакома, они и сами ею обладают в полной мере — как упрутся во что-нибудь — не отстанут, пока не доведут начатое до конца. Имеет эта черта сибирского характера и свою неприглядную изнанку: насколько они упорны в хорошем деле, настолько же и в дурном. Жители островов оказались такими же несгибаемыми упрямцами.
Если алеут задумает сделать что-нибудь, не противное закону, он исполнит начатое до конца, невзирая ни на какие преграды, даже с риском для здоровья и жизни, и при этом не ожидая для себя никакой прибыли или награды. Но уж если заупрямится — никакие ласки и посулы его не тронут, даже страх наказания не заставит изменить намерения.
Вениаминов рассказал об одном таком случае дурного упрямства. «Девушка 15 лет по обстоятельствам принуждена была показать на одного человека в деле очень серьезном, совсем не имея понятия о следствиях этого, через девять лет открылось, что она показала совершенно ложно, по научению других. Но показавши один раз, она не хотела переменить своего слова и под жестоким наказанием говорила одно и то же».
Замечал Вениаминов и другие неприглядные черты характера алеутов. «Алеуты ленивы. Это надобно сказать прямо и без всяких обиняков… деятельны только на время». Раньше алеуты были неопрятны и нечистоплотны, женщины — поголовно неряхи, но познакомившись с русскими банями, все полюбили мыться и париться, так что готовы были каждый день топить баню.
Все население обоего пола любило крепкий табак, который не курили, но нюхали, он считался ценностью, и на него можно выменять что угодно. Познакомившись с водкой, некоторые так пристрастились к ней, что в их языке даже появились слова «пьяница» и «дурацкая вода».
«Главной склонностью» алеутов Вениаминов называл сластолюбие, о чем говорил их обычай иметь несколько жен, богатые люди и тойоны держали еще и наложниц из пленных. Было распространено у них и многомужество, нередко женщины имели двух мужей — главного и помощника, как его называли русские, «половинщика». Многомужниц никто не осуждал, даже наоборот, хвалили за расторопность и домовитость, потому что им приходилось готовить, шить одежду, чинить байдарки в двойном размере. Искоренять эти обычаи священникам было нелегко, требовалось время, но все же Вениаминов замечал, как с принятием христианства «появились границы этого порока».
Вениаминов обратил внимание на отсутствие у алеутов склонности к воровству, у них не было ни замков, ни затворов — всё на виду, — и очень заинтересовался таким явлением. Оттого ли не воруют, что некуда девать украденное? или из боязни наказания? — И то и другое он находил верным. Но почему алеуты не воруют даже из удальства, как колоши? Оказывается, по их вере (до крещения) воровство считалось делом постыдным и греховным. «Нельзя сказать, что они ничего не воруют. Нет! — почти каждый из них сам сознается в этом; но воровство у них так мелочно, так детско, что почти не стоит названия воровства». Кому как не отцу Иоанну было знать о мелких грешках тех, кого он исповедовал? Если бы он был заезжим миссионером, который приезжает на время, крестит, совершает требы и уезжает, то он не знал бы, что алеут возьмет чужое только в крайнем случае — если острая необходимость или голод его заставят, и ровно столько, сколько нужно для преодоления нужды. Но священник жил среди них, знал об условиях тамошней суровой жизни не понаслышке, видел, что голод — их ежегодный гость, он приходил к алеутам каждую весну. Когда запасы сушеной рыбы заканчивались, а ветры не позволяли выйти в открытое море, они голодали три-четыре дня подряд.
Если кому-то все же удавалось выйти в море, он раздавал добытое нуждающимся — «а не нуждающиеся никогда не будут просить» — и оставлял себе столько, сколько нужно, чтобы накормить свою семью. Алеут не ждал от других ни благодарности, ни платы, это было его естественным поведением. «Добродетель это или обычай?» — вопрошает Вениаминов, как будто вспомнив известную поговорку «выдали нужду за добродетель». — «Пусть и обычай, но нельзя не почитать его как в исполняющих, так и в учредивших такое святое обыкновение».
