Не дождавшись реакции несведущего посетителя, столоначальник зачеркнул «25» и написал «15». Тот продолжал сидеть молча, пораженный столь бесстыдным вымогательством. Когда появилось «по крайней мере 10», отец Иоанн, уже не сдерживая себя, поднялся и грозно навис всей могучей фигурой над тщедушным чиновником:
— Милостивый государь! Я уже доложил, что приехал из Америки, где прожил пятнадцать лет среди дикарей, и сам — дикарь! Я сейчас войду в присутствие без вашего участия и сам доложу о себе!
— Вас оштрафуют, — попытался унять Вениаминова ошарашенный чиновник.
— Да, и деньги пойдут в казну, а не в ваш карман!
Паспорт строптивому батюшке прописали бесплатно. Этот эпизод, смеясь, он рассказал в тот же день обер-прокурору, и тот выслушал, не удивившись. А вот рассказы о характере и обычаях «диких» так пленили главу Синода, что он предложил Вениаминову приходить к нему в любой день без всякого доклада.
Рассказывая об обычаях и традициях жителей далеких островов и Аляски, отец Иоанн нередко задумывался над тем, насколько полезно этим народам просвещение. Он и о самом просвещении много размышлял, сравнивал его с образованием, явно различая их. Просвещение он понимал не как образование одного ума, но как нравственное совершенствование, иначе зачем нужны познания? Как писал Вениаминов, улучшится ли нравственное состояние «дикаря», когда он узнает, что не солнце вращается вокруг земли, а наоборот? И принесет ли пользу алеутам знакомство с привычками и обычаями цивилизованных народов? «Счастливее ли будет дикарь в быту своем, когда он из звериной шкуры переоденется в сукно и шелк, а в то же время переймет с ними и все злоупотребления производителей и потребителей?» Не следует думать, что Вениаминов призывал оставить усилия распространения христианства и образования в Америке, нет, он говорил о том, что положительные стороны просвещения всем известны — алеуты больше не убивают своих рабов, прекратились междоусобные войны, они обучились грамоте, ремеслам, огородничеству, их пища стала разнообразнее, а сами они чистоплотнее. Но он выражал опасение, что, приучая алеута к чистоплотности, не содрать бы с него «и природной его кожи, и тем не изуродовать его. Надобно выводить дикарей из мрака невежества на свет познаний, но осторожно, чтобы не ослепить их и может быть навсегда. И искореняя… ложные правила их нравственности, не сделать их совсем без правил».
Каких изменений Вениаминов опасался? Увидев роскошь, какой прежде не знали, и не имея возможности улучшить свою жизнь, алеуты познакомились с чувством зависти, научились жаловаться и унижаться, а ведь раньше, замечал Вениаминов, они стыдились подобных проявлений. Прежде они имели обычай делиться последним куском рыбы, не думая о завтрашнем дне, «ныне просвещение им внушает: помни, что ты — отец семейства, ты должен заботиться о них». Они научились новым ремеслам, но стали забывать прежние, национальные — виртуозное управление байдаркой, промысловую ловлю морского зверя и даже свои многовековые приемы врачевания.
Но главную беду он видел в другом: «Прежде они свои обычаи исполняли строго, тех, кто нарушал их, ожидало всеобщее презрение и даже смерть». Теперь они узнали новые правила нравственной жизни, но вместе с ними познакомились и с необязательностью их исполнения, снисходительным отношением культурных людей к собственным слабостям и стали перенимать это снисхождение. «И алеуты привыкают пользоваться всеобщей амнистией». Вот что волновало и тревожило отца Иоанна, заставляло испытывать сомнения в необходимости изменять жизнь алеутов с «дикой» на «цивилизованную», если в последней он видел все меньше исполнения нравственных законов и все большее оскудение веры.
Миссионерство сродни учительству. И то и другое по своей сути есть служение, бескорыстное несение тягот, и положительный результат этого нелегкого труда совсем не гарантирован. Зато если случается успех, он всегда очевиден, и тогда деятельность миссионера и учителя можно уподобить выезду на улицу с двусторонним движением: появилось встречное — маршрут выбран правильно, нет — произошла ошибка. И кто же в ней виноват? Если миссионер или учитель не был услышан, значит, не нашел нужного слова и верного подхода, и как бы ни тщился он выказать свое красноречие и ученость — обречен слушать лишь звуки собственного голоса. Хорошо, если в тишине, а то и в грохоте школьного шума, в случае миссионерства — побиваемый аборигенами, не понявшими его проповеди. Какой же подход верный? Когда говоришь лишь о своем — даже на их языке или через переводчика, — отклика не жди. А вот когда о их жизни, о том, что их волнует и беспокоит, о их сомнениях и переживаниях, — тогда появляется шанс быть услышанным.
