Вениаминов заметил, что алеуты, как и сибиряки, не любили обещать напрасно, но если уж обещали, то исполняли непременно. Он рассказал об алеуте Тараканове с острова Умнак, который подарил ему пару палтусей юколы, когда Вениаминов приплывал на остров, но спутники священника забыли подарок на берегу. Случилось это в августе, Тараканов убрал рыбу и стал ждать случая передать ее отцу Иоанну. Он не съел ее даже в голодные месяцы, в ноябре и декабре, когда в море выходили редко, и в январе передал подарок в целости и сохранности.
Если среди алеутов не было воровства ради обогащения, то не было и обычая судить за воровство и обман. Как-то Вениаминов стал свидетелем редкого явления, случившегося единожды за десять лет его жизни на Уналашке, — суда над алеутом, взявшим чужие торбасы (сапоги из оленьего меха). «Надобно было видеть эту забавную сцену. Бедный виновный стоял безответно, с поникшею головою, а взбесившиеся судьи, то есть все старики и пожилые, каждый порознь и все вместе, как петухи, подбегали к нему и с какими-то жестами, похожими на судорожные движения, делали ему жесточайшие выговоры: что он срамит всех алеутов, что им стыдно теперь приехать в гавань и пр…» Пристыдили — и разошлись. Вот и весь суд.
Размышляя о характере алеутов, Вениаминов пришел к убеждению: алеуты «всегда и при всех положениях довольны своим состоянием, а в случае нужды… надеются на свое терпение». Получается, алеуты — идеальные христиане, если они с рождения отличаются непритязательностью и кротостью? Чтобы у нас не сложилось восторженного и далекого от реальности представления об этом народе, отец Иоанн возвращает нас с небес на землю: алеут, оказывается, доволен своей жизнью оттого, что беспечен и ленив, «не заботится о завтрашнем дне, потому и достает только на один день». Отсюда происходят и незамеченные среди них стяжательство и стремление к богатству. И все же, в чем бы ни коренились причины аскетизма, довольства жизнью и терпеливости алеутов, которые с такой любовью подметил и описал Вениаминов, — эти черты помогали утверждению в них христианских добродетелей. «Терпеливость их и обычай помогать друг другу в нужде, суть такие превосходные качества, при которых очень легко и прочно можно утвердить в них истинное христианство. Материалы превосходны, лишь бы только были руки и средства».
Нельзя сказать, чтобы алеуты совсем не хотели улучшить свое состояние — «это не свойственно человеку. Но это их желание, в сравнении с другими образованными народами, чрезвычайно умеренно, слабо и, можно сказать, ничтожно». Вениаминов не случайно сравнил здесь алеутов с образованными народами. В цивилизации, где всё взвешено, измерено и подсчитано, на алеутов, живущих в нищете, могли смотреть лишь с одной точки — сверху вниз, объясняя их непритязательность неразвитостью: дикарю потому-де ничего не нужно, что он пещерный человек и живет на краю света, а там и взять нечего.
Иное дело «культурные» люди, им всегда есть к чему стремиться, чтобы обеспечить всем необходимым себя и свое семейство. С одним таким «культурным» человеком, который, наверное, тоже искал достатка для своей семьи, Вениаминов встретился в Петербурге в 1840 году.
Это был чиновник Духовной консистории, куда Вениаминов явился для прописки паспорта. Поглощенный государственными заботами
— Что вам надобно? — наконец, устав не замечать посетителя, обратился к нему чиновник.
— Я из Америки, прошу прописать мой паспорт.
Напрасно Вениаминов рассчитывал на внимание, известность и внушительный вид — этим подьячих не пронять, у них свое мерило значимости. Чиновник молча положил паспорт на стол и начал сверху накладывать бумаги, демонстрируя сверхъестественную загруженность.
— Господин столоначальник! — не выдержал отец Иоанн. — Сделайте одолжение, не задерживайте меня, я еще должен успеть сегодня с визитом к митрополиту и обер-прокурору Синода.
Не поднимая глаз от бумаг, чиновник буркнул безо всякого почтения:
— И без вашего паспорта много дел, — и начал очинивать гусиное перо. Обмакнув его в чернильницу, он вывел на листе бумаги цифру «25» — и придвинул листок священнику. К этому времени Вениаминов-американец знал уже все диалекты алеутского и колошского языков, составил словари и написал грамматику, умел говорить на латыни с католиками-миссионерами на богословские темы, научился договариваться с приказчиками Российско-американской конторы и командирами военных кораблей. И только язык чиновников-мздоимцев остался ему незнаком!
