Пирамида предков полностью

(Только годом позже снова встретились Анни и Кристиан, Кристиан и Анни, поцелуи, сначала робкие, потом все более страстные, темные улицы, прогулки за город, неуклюжие любовные письма, мой милый Кристиан, моя милая Анни, моя любимая, письма, в которых едва ли было что-то, что нельзя было читать родителям, но Анни все равно их прятала, в учебниках, между книгами на полке, письма, в которых мало что сообщалось, но они так много говорили, солдатские письма девушке на родину, игра, значащая больше, чем обыкновенная игра.

Потом, в конце года, когда уже был слышен грохот приближающегося фронта, вечерами, когда становилось темно и вся дневная суета успокаивалась, Кристиан получил несколько дней отпуска, и ему разрешили провести их в Б., краткая радость свидания, вечера, проведенные вместе, и целые дни, на велосипедах за городом, Кристиан и Анни, я и ты, тесно прижавшись друг к другу, вместе сопротивляясь страху, сопротивляясь сознанию того, что может произойти, что угрожающе нависало над всем, то, о чем думали и чего боялись. Смертный страх, страх смерти, страх перед чем-то ужасным, что происходило со многими и могло произойти с ними, от чего их никто не мог защитить, ощущение, что ты беззащитен перед кошмаром, который с каждым днем все приближается.

Тогда действовал закон о защите молодежи, который запрещал лицам, не достигшим восемнадцатилетия, выходить на улицу после девяти часов вечера без сопровождения взрослых, входить без взрослых в трактиры, но этот закон позволял не достигшим восемнадцати умереть за отечество.

В их разговорах, когда речь шла о будущем, постоянно повторялись слова и фразы, которые не подходили их возрасту.

Если я умру, если я не вернусь, если мы останемся в живых, если ты сможешь спрятаться, если они тебя не найдут. Если, то может быть. Если мы все-таки выживем, если мы увидимся вновь.

А если придут русские, сказал Кристиан. Было известно, как они поступали с молодыми девушками. Давай… мне кажется, надо. Надо.

А если у меня будет ребенок? — сказала Анни.

Если придут русские, сказал Кристиан, то это не будет иметь значения.

Теперь уже ничего нельзя было запланировать, ничто не было точным, повсюду была неизвестность.

Если мы останемся в живых, тогда, может быть.

Они так и не решились на это. Они все же были еще детьми.

Если ты вернешься, сказала Анни. Ты должен вернуться, ты должен!)

Нет больше игры на гармонике, нет больше громких песен. Анни больше не принимала участие в маршах и праздниках памяти героев, она уже не носила униформу и не участвовала в спортивных состязаниях, она снова играла на пианино, она тайно попросила у тети Хедвиг скрипку и брала уроки у старого преподавателя, оплачивая их карманными деньгами.

Как это было? — спрашивают дети. Я помню, как Анни, возвращаясь от школьной подруги, шла по улице, которая часто подвергалась обстрелу и с которой хорошо была видна равнина, тянувшаяся до самой Вены. Вдруг Анни увидела блестящие крохотные самолеты в светлом небе. Взрывы были не слышны, но дым поднимался над далеким городом, темная полоса растянулась над горизонтом, красноватое свечение окрасило небо.

Анни замерла на месте и уставилась на это зрелище, она не сразу поняла, что случилось, но кто-то над ней, высунувшись из окна, закричал другому, чтобы позвать его к окну: Вена горит! Эта картина и этот крик словно навсегда пронзили мою память.

Анни во время воздушной тревоги в бомбоубежищах Лунденбургского вокзала сидит на школьном ранце, втиснувшись между такими же, возвращающимися домой школьниками, работницами, стариками, которых не послали на фронт, но которых вскоре призовут в фольксштурм, в ту самую последнюю, бедно вооруженную жертвенную кучку, которая была задумана как оттягивание конца и состояла из стариков и детей.

Анни все еще пишет школьные работы, математика и латынь, старшеклассников уже призвали, тех, кому было больше семнадцати, направили на разные фронта, а тех, кто помладше, — в противовоздушную оборону, многие из них уже погибли.

Ранним летом пятнадцатилетняя Анни ползала по бескрайним полям, собирая горох, согнувшись в три погибели, осенью сидела с воспаленными глазами на овощной консервной фабрике, очищая лук.