Пирамида предков полностью

Немецкие граждане рейха, ничего не покупайте в чешских магазинах!

На Рождество Анни получила в подарок иллюстрированное издание сочинений Жюля Верна. Знакомый книготорговец достал их для меня в Брюнне, сказал Генрих.

Тетя Хедвиг плакала.

Около украшенной, как до войны, рождественской елки не чувствовалось настоящего рождественского настроения.

Потом, в феврале, разгром под Сталинградом.

Тут туманная пелена разрывается, я вижу Генриха, моего отца, который стоит в дверях, ведущих из гостиной (она же — кабинет) в столовую, в руке у него бутылка вина (а может быть, пива?) — деликатный, мягкосердечный Генрих поднимает бутылку над головой и швыряет ее на пол, стекло лопается, содержимое заливает паркет, мать вскрикивает, отец стоит в дверях с беспомощно опущенными руками, лицо у него серое, его шатает, мать бросается к нему и крепко держит.

Отец заболел.

У него сдали нервы.

Карета «скорой помощи» увозит его в больницу, молодой врач приезжает в Б. на несколько недель, чтобы подменить Генриха на работе. (Сегодня, через тридцать восемь лет, Валерия не хочет вспоминать о том нервном срыве, отец тоже молчит.)

Среди писем полевой почты, которые мне отдала двоюродная сестра, нет ни одного письма того времени. Только в июне муж тети Хедвиг прислал письмо — на маленьком, тонком листочке бумаги, просто-напросто сложив его, этот листок исписан неровным, еле разборчивым почерком: я надеялся получить в сентябре отпуск, читаю я, но идет война, и нужно научиться забывать свое мелкое и эгоистичное «я», здесь нужно думать о миллионах других, кому еще тяжелее, и о тех, кого больше нет.

Тогда собственные желания становятся ничтожными.

У меня же, собственно говоря, все очень хорошо. Вполне возможно, что в ближайшие дни начнутся тяжелые битвы. Я не теряю надежды.

Привет всем, твой брат Рихард.

Летом 1943 года дедушка Йозеф согласился, чтобы Анни помогала ему в полевых работах. Лето было жаркое и засушливое.

Осенью Анни сменила школу, перебравшись в окружной город, так как в гимназии города Б. из-за недостатка учителей осталось теперь лишь четыре класса.

В это время Анни росла, она менялась не только внешне, она вдруг стала много ближе ко мне. Мир мечтаний, в котором она жила, разрушился. Ребенок начал становиться человеком.

Пятнадцатилетние мальчики не принимали всерьез тринадцатилетних девочек, а шестнадцатилетние мужчины только в редчайших случаях одаривали своим вниманием четырнадцатилетних, неловко спотыкающихся на своих длинных и тонких ногах девочек, которые хихикали без всякой причины, громко пели песни, ходили чаще большими компаниями или, на худой конец, вдвоем, взявшись за руки.

Семнадцатилетний Кристиан заметил Анни, которой еще не было пятнадцати, в окне дома, где она, пятиклассница-гимназистка, жила с двумя другими девочками в общей комнате.

Кристиан тоже был родом из Б., но там он ни разу не удостоил ее словом или взглядом, а теперь встал посреди улицы, посмотрел наверх и сказал: а что ты здесь делаешь? Первые слова, которые он сказал ей, четко запечатлелись в памяти, и не их звучание, а интонация, с которой он их произнес, этакое веселое удивление, тихий, насмешливый тон, это означало: малышка, а ты-то что здесь потеряла, здесь, в городе старшеклассников? — акцент на ты, что ты здесь делаешь, ведь здесь только старшие ходят в школу. В то же время они имели и другое значение: ты уже, в общем-то, вполне взрослая девочка, тебя уже можно принимать почти всерьез, с тобой можно поговорить.

Кристиан посмотрел вверх, на Анни, Анни посмотрела вниз, на Кристиана, Кристиан и Анни, Анни и Кристиан, какая-то невидимая нить протянулась от улицы к окну, от окна к улице, внезапно Анни почувствовала себя повзрослевшей, выросшей, созревшей. Кристиан увидел Анни в первый раз, Анни в первый раз увидела Кристиана, было так, словно до этого они вообще не знали друг друга, появилось что-то, что может появиться лишь в этом возрасте.

Но уже следующая фраза Кристиана оборвала то, что могло начаться в этот день, в эту минуту, но теперь отодвинулось, перенеслось в будущее.

Меня призвали на фронт, сказал Кристиан, я буду воевать в противовоздушной обороне, буду стоять у зенитной пушки, покончено с учебой, с гимназической жизнью в окружном городе, никаких больше практических занятий, контрольных, никаких недоразумений с учителями, но зато появится другое, нет, не думаю, что мне это понравится, уж лучше бы я дальше продолжал учиться. Но ведь это все ненадолго, и, так или иначе, от этого не убежишь…

Удачи тебе, малышка, сказал Кристиан, прежде чем уйти.

Теперь он уже не был школьником, он стал солдатом, а солдаты — это мужчины, они не оборачиваются к выглядывающим из окна девочкам, которые смотрят им вслед, они просто сворачивают за угол и оставляют девочек в одиночестве.