Я представляю ночь на новолуние, ни одной звезды на небе, ни одного отблеска в кронах высоких деревьев. Я не вижу Карла, его изображения у нас нет, но я знаю, что он идет в лесу по узким сумрачным тропинкам, с ружьем за плечами, идет по следу браконьеров, выполняя свой долг, может, кто-то предупредил его, может быть, обманутая невеста одного из браконьеров выдала ему своего неверного возлюбленного. Наверное, жена Анна умоляла его бросить эту опасную затею, указывая на обоих несмышленышей, стараясь удержать его, но он, верный своему долгу, несмотря ни на что, ушел и в какой-то момент услышал треск веток в кустах, вскинул ружье, может быть, он прокричал
Возможно, он сделал один или несколько предупредительных выстрелов в сторону шума, а браконьеры дали из кустов ответные выстрелы — Карл рухнул на лесную тропинку. На следующее утро его нашли лесорубы и отнесли к жене в сторожку. Я вижу Анну, урожденную Апфельбек, как она опускается у носилок, может быть, она кричала, может, плакала, а может быть, онемела и не проронила ни одной слезы, окаменела, застыла от дикой боли. Я вижу, как несколько недель спустя открывается выкрашенная в зеленый цвет дверь сторожки и выходит Анна, ведя обоих детей за руки. Она покидает сторожку навсегда. Куда она ушла, где она жила и умерла, мы не знаем. Известно только, что из-за своей бедности она была вынуждена разлучиться с детьми.
Все фотографии, документы и письма, все семейные памятные вещи, которые собрал отец, затерялись в первые дни после окончания Второй мировой войны. После того как артиллерия немецкого вермахта выпустила последние снаряды над домами города, целясь в винные погреба и подвалы, а потом и в дома и сады города, после того как «катюши», установленные на противоположных немецкой артиллерии холмах, перестали завывать, после того как в домах, подвалах, винных погребах, на улицах и в переулках, даже в доме священника, в котором прятались женщины и дети, произошли события, не поддающиеся описанию, после того как в городе стало более или менее спокойно и родители переселились из овощного подвала в уже упомянутую ванную комнату, поскольку в квартире, где они жили раньше, устроили лазарет для раненых русских солдат. Оттуда вынесли ненужную мебель и запросто выбросили через окно на улицу все, что не потребовалось. Книги и письма, клавиры и ноты, «Школу беглости пальцев» Черни, школьные тетради и табели Анны — вообще все, что было бумажного, что нельзя было никак использовать, побросали, как рассказывают, в высокую кучу на тротуаре, почти закрывшую собой окна полуподвального этажа. И книга странствий красильщика Йозефа исчезла таким же образом.
Из окон квартир и домов наших родственников, живущих в Богемии и Моравии, тоже выбросили на улицы и тротуары все бумаги, документы, письма и фотографии, скинули их в мусорные кучи или просто развеяли по ветру; они, размоченные дождем, рвались в клочья под каблуками женских туфель, и позже было уже невозможно хотя бы частично восстановить их. Но и наши родственники, живущие в Вене и в окрестностях Вены, в Граце и в окрестностях Граца, в Нижней Австрии и в Штирии, все друзья нашей семьи пострадали от войны — все, что хранилось в столах, шкафах, на чердаках, было выброшено, сожжено и уничтожено во время переселений, переездов с квартиры на квартиру или после смерти состарившегося члена семьи. Пропало как раз то, что обязательно следовало сохранить. Но, несмотря на это, некоторые памятные вещи перешли по наследству или были подарены моим родителям, а значит, и мне. Больше всего вещей сохранилось у наших родственников из Нижней Австрии и Штирии, проще говоря, у семьи матери моего отца. Почти всё подарили нам по различным поводам; родственники, которые были еще в живых, приносили эти вещи к нам в дом, а иногда и продавали.
У меня, например, есть пасхальный заяц из красного бархата, с коробом за плечами, раньше он принадлежал дочери лесного обходчика Карла, медная ступка и железная кофемолка с погнутой лопастью из приданого дочери Карла, которое она в свою очередь тоже передала своей дочери. Кроме того, у нас есть шкатулка, подаренная императором Францем Иосифом во время охоты в Лайнцер-Тиргартене тринадцатилетней дочери несчастного лесника, когда она жила в семье дяди; на крышке изображена императорская придворная опера.
Многие фотографии достались моему отцу в подарок или по наследству, он аккуратно вставлял их в альбом, который купил у старьевщика, переплет немного поврежден, уголки сильно помяты, но фотографии так хорошо подходят по размерам к небольшим прямоугольным и овальным рамкам на уже пожелтевших листах, как будто они там всегда и были.
