Но однажды мое уединение было нарушено – непослушные отпрыски мистрис Форстер проскользнули мимо Пирто и забрались на мою кровать, чтобы представиться мне и похвастаться своими игрушками и лягушками. Так я свела знакомство со знаменитым Кристофером, который прыгал выше и квакал громче всех прочих жаб, которых мне доводилось видеть в своей жизни. Свой талант он проявлял всякий раз, когда ему щекотали брюшко – тогда сей удивительный певец вознаграждал восторженных слушателей глубоким, звучным кваканьем. Детвора развлекала меня историями, песнями, танцами и загадками, разыгрывала для меня целые представления и показала любимую свою игру, которая называлась «Старый король Генрих и его жены». Мальчишки по очереди изображали могучего беспощадного монарха, грозно крича: «Отрубите ей голову!», в то время как девочки, играя роль Анны Болейн или Кэтрин Говард, падали ниц перед королем и молили о пощаде, заламывая руки. Однако несчастных дев неизменно находила рука палача, которого изображал один из мальчиков. Дети приносили цветы, чтобы украсить мою комнату, и всякие лакомства вроде пирогов с вареньем или свежеиспеченного имбирного хлеба – чтобы у меня проснулся аппетит. Мальчики разыгрывали шуточные сражения на игрушечных лошадях и бились друг с другом на деревянных мечах, в то время как девочки сидели рядом со мной, играя в куклы. Иногда я позволяла им наряжаться в свои платья и драгоценности. Когда их мать строго наказывала им быть осторожнее, чтобы не испортить мои чудесные вещи и не испачкать их пальцами, вымазанными в варенье, я только пожимала плечами и говорила: «Пускай забавляются, платьев у меня много, а вот детей нет».
Несколько дней спустя Пирто набросила мне на плечи теплый плащ, подбитый мехом, и я, вместе с суетящейся вокруг меня мистрис Форстер и детьми, крепко держащими меня за руки и пообещавшими «всеми силами защищать леди Эми», сошла по лестнице вниз – впервые за все время пребывания в Камноре. Они повели меня в парк, к пруду, но тот оказался покрыт льдом, а потому возле него не обнаружилось ни одной лягушки. Хозяйка дома усадила меня на каменную лавочку, положив на нее подушку, чтобы я могла погреться в слабых лучах зимнего полуденного солнца. Мистрис Форстер воспользовалась редкой возможностью и представила меня остальным двум леди, проживавшим в поместье и занимавшим по отдельному крылу дома.
Сперва она познакомила меня с властной и грозной мистрис Оуэн, седовласой матерью владельца Камнора доктора Оуэна. Несмотря на преклонный возраст, остроте ее ума и языка могли позавидовать многие. Свои мысли она высказывала так искренне и с такой непоколебимой убежденностью, будто это были откровения самого Господа Бога, спустившегося ради нее с небес. Она, несомненно, считала, что каждое ее слово нужно высекать на каменных скрижалях, как десять заповедей. Эта женщина ткнула меня в бедро клюкой и велела повернуться кругом, чтобы она могла как следует меня рассмотреть. Когда я выполнила ее пожелание, старушка тяжело вздохнула, и я так и не поняла, одобрила она меня или нет.
Затем меня представили стареющей красавице Элизабет Одингселс, всеми силами пытающейся сберечь свои девичьи чары, прибегая к помощи хны, румян, краски для век, тугого корсета и искусного портного, питающего болезненную слабость к ярким, кричащим цветам. Она носила весьма открытые наряды с модным нынче при дворе низким корсажем, несмотря на страшный холод, царивший в поместье. Мистрис Форстер как-то прошептала мне украдкой на ухо, что та подкрашивает себе соски. «Не приведи господь, случится “неловкий момент”, и ее грудь выскочит из глубокого выреза платья! Не верьте ее напускному благочестию, если вы погостите у нас подольше, то наверняка станете свидетельницей одного из таких “неловких моментов”. Она, должно быть, еще девицей научилась прибегать к таким ухищрениям, так что теперь этим средством обольщения владеет в совершенстве. Некоторые женщины довольствуются томными улыбками и чуть подкрашенными ресницами, но Лиззи Одингселс этого мало, ей непременно нужно вывалить свое добро из корсажа. Она не раз проделывала подобное на моей памяти, даже как-то устроила представление на похоронах моего дядюшки – упала в обморок, и все мужчины тут же бросились ее поддержать. Один наш знакомый летел к ней, не глядя, куда ступает, и упал в открытую могилу», – гневно рассказывала она.
Я заметила, что мистрис Форстер относится к мистрис Одингселс весьма холодно, много хуже, чем того требовало простое неодобрение ее поведения, так что, обменявшись со мной любезностями, женщина тут же отсела от нас подальше, склонив над вышивкой голову в шляпке, украшенной роскошными павлиньими перьями. Тогда-то мистрис Форстер и поведала мне всю правду.
