Мы с ним стукаемся костяшками пальцев – терпеть не могу этот жест! А потом он вываливает на тумбочку все содержимое своих карманов. Вперемешку с ключами и деньгами я замечаю даже не одну, а две пустые упаковки из-под презервативов. Кровь приливает к лицу. Он не «просто катался». Вралина хренов!
– Спокойной ночи, Ханна, – произносит он, и я понимаю, что меня выставляют вон.
– Спокойной… – хрипло отвечаю я.
Пытаясь выбраться через окно, натыкаюсь на столик. Ничего не вижу и еле дышу. Луна заливается красным, а в ушах шумит кровь.
– Могла бы и через дверь выйти, – протяжно мычит Драммер. – Отец не станет в тебя стрелять.
– И так справлюсь. – Я с трудом раздвигаю занавески, опрокидываю пустой стаканчик для карандашей и вываливаюсь через окно на желтеющую лужайку. – Все нормально.
Слышу за спиной его смешок.
– Сладка печаль прощального привета[3].
Драммер цитирует Шекспира? Вот теперь я удивлена. Но с чего это мне досталась роль Ромео? И я отвечаю:
– Ариведерчи, Джульетта.
Вернувшись домой, я застаю Мо в темной конюшне. Она облокотилась на перегородку стойла и гладит Санни. Глаза у нее опухшие и красные, а на лице – респиратор. Я останавливаю джип, ставлю его на парковочный тормоз и вылезаю из машины. Мо вся в обновках, купленных ее семьей на деньги от страховки: новые сережки, кроссовки, сумочка, и я в очередной раз вспоминаю, что она потеряла вообще все. Наверняка даже белье и носки на ней новые.
Она сдвигает респиратор на подбородок.
– Мне страшно, Ханна. Не могу уснуть.
С затянутыми в высокий пучок волосами, длинной шеей и респиратором Мо похожа на апокалиптическую балерину.
Я оглядываюсь.
– Медведи подходят к самому дому. Давай лучше поговорим в сарае.
– Нет. У меня аллергия и на дым, и на пыль, – она показывает на респиратор.
Для меня грязный воздух не так вреден, как для Мо. Более того, мне кажется, что без маски на лице дышится легче.
– Ладно, – отвечаю я. – Но у меня отец дома. Поговорим в машине.
Мы садимся в джип, я поворачиваю ключ, подсоединяю телефон и негромко включаю музыку.
– Я все боюсь, что нас поймают, – говорит Мо. – Не хотела пугать вас, но я действительно говорила отцу в тот день, что собираюсь на Провал. Просто он об этом еще не вспомнил.
У меня внутри все сжимается.
– Ладно. Если вспомнит, скажешь, что мы передумали.
Она качает головой:
– Нет, я звонила ему со стоянки в начале тропы спросить, что за лампочка загорелась на приборной панели в нашей «королле». Он знает, что я там была, Хан. Просто пока слишком занят бумагами из страховой.
– Хорошо, но другим не говори, – сдавленным голосом отвечаю я. – Пока не надо, потому что дела и так плохи.
Я скрепя сердце рассказываю ей о бутылке из-под легкого «Бада», трубке и спичках.
– Где твой брат покупал пиво?
На лице у нее мелькает улыбка.
– А он в тот день не покупал. У него хранилось немного в холодильнике в гараже, и он дал пиво мне.
– Ты уверена?
Она кивает в ответ, и я облегченно вздыхаю.
– Вот это хорошо. Просто очень хорошо!
Мо смотрит через ветровое стекло на ночное небо, затянутое дымкой.
– Нет тут ничего хорошего, Ханна.
– Ты понимаешь, о чем я.
Мо распускает волосы и начинает накручивать длинные рыжие пряди на пальцы.
– Думаю, это ты не понимаешь, о чем я. – Ее ладони сжимаются в кулаки. – Мама без конца плачет, Хан. Она потеряла все свои картины и скрипку, которую ей подарил мой дед. Лоскутные одеяла, которые сшила для нас бабушка, сгорели. Все наши семейные фотографии и видео, письма, которые отец писал домой, когда служил во флоте… Ничего этого больше нет. Мама не успела ничего спасти. – Мо пытается проглотить комок в горле. – Огонь добрался до нашего дома так быстро, что мама выскочила даже без обуви. Отец забыл дома лекарства, и потом пришлось везти его в неотложку за инсулином. – Она оборачивается ко мне, и ее карие глаза блестят холодно и резко, словно бриллианты. – Улица была забита машинами, и отцу не давали выехать на дорогу. Ему пришлось переключить пикап на полный привод и выруливать по лужайкам. Папа боялся, как бы от жары и пламени не полопались покрышки. Ему казалось, что они с мамой сейчас погибнут, и они даже понятия не имели, где я. – По ее бледным щекам катятся слезы. – Маме снятся кошмары, а папа почти не разговаривает. А теперь они увязли в бумагах из страховой. Надо перечислить все потерянное имущество и оценить каждый предмет в долларах. Страховой агент уже сказал маме, что ее искусство, ее картины вообще не имеют никакой ценности. Она не продала ни одной за последние десять лет, поэтому ее работа считается хобби. Когда агент вчера написал большой жирный ноль напротив маминых утраченных холстов, она ушла к себе в комнату и долго там рыдала. – Мо тяжело вздыхает. – Если бы она знала, что в этом виноваты мы… виновата я…
Она затихает, и мы долго сидим молча.
– Я бы хотела вернуться в тот день, – говорит Мо. – Хотела бы отнять проклятую трубку у Люка, пока мы еще были на пляже. Не дать ему закурить. Почему мы позволили им курить, Ханна? У меня сосед погиб! – Она смотрит на меня, не в силах сдержать слезы.
Я пытаюсь ее утешить:
– Кто же знал…
