Я останавливаюсь перед озером и глубоко дышу, как всегда любуясь его опасной красотой. Вечнозеленые деревья, обступающие темные воды, покрываются снегом зимой и топорщатся зелеными иглами летом. Красота! Озеро площадью сто шестьдесят акров уходит в темную холодную глубину больше чем на шестьсот метров. Никакого шельфа, никакого пологого уклона – только крутой обрыв до самого дна.
Жутковато осознавать, что, если во время купания вода вдруг исчезнет, ты упадешь и разобьешься, или вылетишь на другую сторону Земли, или окажешься в другом мире, как однажды предположила Вайолет.
Ей нравится воображать, будто озеро – это зеркало, за которым мы ведем совсем другую жизнь. Я раздумываю над ее теорией, разглядывая отражение собственного лица в воде: мои глаза, кожа, волосы тускло-серебристого оттенка, лишенные цвета, искаженная фигура, более низкорослая и плотная. Полная противоположность моему земному образу. Водный мир, где нельзя лгать, потому что там невозможно дышать.
Из воды выскакивает рыба и плюхается обратно. В озере есть жизнь: гигантская форель, сомы, лососи, а может, и древние чудовища. Провал – калифорнийская версия Лох-Несса. Некоторые утверждают, будто видели змеиные головы над поверхностью озера и чувствовали прикосновение чешуйчатой кожи к ногам под водой. В магазине у Сэма даже продаются посвященные Провалу футболки, на которых изображен огромный сом с бакенбардами и в солнечных очках. Рыба, разинув рот, плывет вверх к ничего не подозревающему пловцу, пародируя афишу фильма «Челюсти». Вблизи поверхности и правда наблюдали что-то крупное, но ученые утверждают, что фотографии и видеозаписи – подделки.
Зато я точно знаю: Провал – идеальное место, чтобы навсегда потерять мобильник. Нахожу плоский камень, кладу на него телефон Мо, хватаю другой камень и разбиваю мобильник вдребезги. Когда с трубкой покончено, швыряю ее в озеро. Плюх. Вот и все. Провал проглатывает улику и выглядит таким же невинным, как и прежде, похоронив в своих недрах все секреты. На обратном пути мне легче, будто с плеч свалилось полцентнера груза.
Остановив машину возле конюшни, я задаю лошадям запоздалый корм и слышу, как отец затаскивает домой наш мусорный бак с защитой от медведей. Кладу ключи в карман и иду на шум.
– Пап, тебе помочь?
Но это не мой отец. Это медведь.
Он встает на задние лапы, потрясенный не меньше меня, и фыркает. Мусорный бак падает на бок.
Медведь слишком близко. Если я побегу, он меня нагонит.
– Спокойно… – говорю я, опуская руку. Сердце бешено колотится.
Медведь с ворчанием встает на четыре лапы, и его длинные желтые когти скрежещут по гравию дорожки.
– Спокойно… – повторяю я, не двигаясь с места.
Взгляд смещается в сторону дома. Почему не лает Матильда? Я прикусываю губу. Спрей, отгоняющий медведей, остался в машине, а при себе у меня нет ни ружья, ни пневматического горна. Вот дура!
Из конюшни доносится ржание Пистолета, и медведь разворачивается на месте. Санни и Стелла нервно бьют копытами в своих стойлах, и медведь беспокойно переводит взгляд с лошадей на меня. Он крутит головой и принюхивается.
Пот струится у меня по лицу, и я медленно делаю шаг назад.
В этот момент подъезжает отец. Резко остановив машину, он громко сигналит и включает дальний свет. Медведь издает короткий рык и с громким лязгом натыкается на мусорный бак.
Отец выскакивает из патрульной машины и дважды стреляет поверх медвежьей головы.
Зверь пятится, потом подпрыгивает на всех четырех лапах, сбитый с толку шумом и лязгом бака. Губы дрожат, и раздается грозное рычание.
Услышав выстрелы, Матильда пулей выскакивает из двери. Завидев медведя, она разражается яростным лаем и кидается в атаку. Отец проносится мимо животных, подхватывает меня, как пушинку, и тащит домой.
Едва он отпускает меня, я бросаюсь к кухонному окну и приникаю к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи.
– Матильда! – кричу я.
– Она справится, – говорит отец, тяжело дыша.
На улице Матильда с лаем бросается на медведя, размахивая высоко поднятым хвостом. На вид ей сейчас лет пять, не двенадцать. Санни бьется в стойле, нервируя остальных лошадей. Медведь пару раз пытается лапой зацепить собаку, потом разворачивается и галопом убегает.
Матильда с гордо поднятой головой и блестящими глазами возвращается к нам.
– Хорошая девочка! – говорит отец, и мы оба обнимаем собаку. Потом папа смотрит на меня и морщится: – Тебе надо быть осторожнее, Ханна.
– Знаю. Извини. Матильда не лаяла, вот я и решила, что это ты ворочаешь бак.
– Она глохнет, Букашка. – Папа кормит Матильду ломтиками сыра, ее любимым лакомством. – Думаю, пора завести нового пса. Наша девочка уже старовата для такого.
Отец прав: нам нужна собака помоложе. Раньше Матильда всегда извещала нас, если к дому подходит медведь, но этого прохлопала ушами.
Папа достает пиво и, прежде чем я успеваю сказать хоть слово, спрашивает, слышала ли я про фотографию Мо. Я напрягаюсь всем телом и стараюсь это скрыть, наклоняясь погладить Матильду.
– Да, слышала.
Он откашливается и ждет, пока я посмотрю на него. Потом говорит:
