Ворочаю головой, чтобы осмотреть себя. На мне больничный халат и пушистые домашние носки. Левая рука забинтована по плечо и онемела. Голова чешется просто ужасно. Пытаюсь нащупать кнопку или что-нибудь, чтобы позвать сестру. Случайно хватаю пульт дистанционного управления, и оживает повешенный на стену телевизор. Показывают новости, но звук выключен. Я оглядываю койку в поисках другой кнопки.
В этот момент с шуршанием входит медсестра.
– Ты проснулась! – радостно говорит она.
Спокойное приветствие удивляет, поскольку мне кажется, что я телепортировалась прямо в больницу. Я ведь только что была возле сарая, разве нет?
Пытаюсь заговорить, но вырывается только стон.
– Спокойно, милая, – говорит сестра, накладывая манжету на мою правую руку. – Боль сильная? По шкале от одного до десяти. Десять – хуже всего. Можешь показать на пальцах.
Я тупо смотрю на нее.
– Тебе сейчас больно?
Пожимаю плечами. Ощущается только слабая пульсация, словно боль отгорожена от меня стенкой. Улыбаюсь медсестре, и она улыбается в ответ.
– Дай мне знать, когда станет больно, хорошо?
Я послушно киваю.
Она измеряет мне давление и температуру, проверяет повязки.
– Тебе поставили катетер, но мы его снимем, если будешь в сознании. А пока, если захочешь в туалет, просто не сдерживайся. – Она улыбается, будто писать через трубочку – восхитительное приключение.
– Что… что случилось? – хрипло каркаю я.
Улыбка медсестры тут же гаснет.
– Твой отец сидит в приемной. Я его приведу, – говорит она. – И я вызвала врача. Она скоро будет.
Через считаные секунды входит отец в полной амуниции – при револьвере, наручниках и рации. Сердце екает в груди. Раньше его форма меня не пугала, даже когда я была совсем маленькой, но теперь все изменилось. Поджог. Убийство. Отец арестовывает Люка на чердаке. Я пытаюсь прогнать воспоминания.
Папа смотрит на меня опухшими красными глазами:
– Как ты себя чувствуешь, Букашка?
Я выдавливаю из себя несколько слов:
– Нормально. Я попала в аварию?
Копаюсь в памяти. Последнее, что вспоминается, – как я залезаю в джип. Что-то меня напугало, очень напугало, а еще разозлило. Наверное, не стоило садиться за руль.
Кадык отца дергается вверх-вниз, когда он проглатывает ком в горле.
– Нет. На тебя напал медведь.
– Медведь? Шутишь? – Я начинаю смеяться, но ойкаю от боли.
Отец берет меня за руку:
– Ты не помнишь?
Я качаю головой.
– Врачи предупреждали, что ты можешь не сразу все вспомнить. Нападения диких животных ведут к тяжелым травмам. – Папа смотрит на мою голову. – И у тебя может быть сотрясение.
– Как у Люка?
– Не такое серьезное.
Я оглядываю повязки:
– В самом деле медведь? Где?
Папины глаза наполняются слезами.
– Возле дома, около полуночи. Мы думаем, медведица схватила тебя, когда ты открыла дверцу машины. Зверюга вытащила тебя и… и начала терзать, а потом влезла в джип и все там разгромила. Похоже, у тебя там была еда.
Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как начинает болеть голова.
– Тушеная говядина. Бабушка Вайолет дала мне ее с собой. Но больше я ничего не помню. Сколько сейчас времени?
Он смотрит на часы.
– Восемь пятнадцать вечера. Это было три дня назад, Хан.
– Три дня? – Я осматриваю повязки, и вдруг меня охватывает страх.
Видимо, нападение было ужасное, если я провалялась без сознания целых три дня! Я сбрасываю с себя простыню.
– Полегче, Ханна, – говорит отец.
Пересчитываю: две ноги, две руки, десять пальцев. Осторожно приподнимаю повязку на предплечье. Вижу глубокие отметины от когтей и несколько царапин. Похожие на полумесяцы следы на запястье кажутся чужеродными, но знакомыми: словно отметины от человеческих ногтей. На меня накатывает головокружение. Поправляю повязку и откидываюсь на подушку.
– Я ведь поправлюсь, верно?
Папа сжимает мою ладонь.
– Конечно, поправишься. У тебя укусы, выбит позвонок в шее и несколько мышц в плече порвано. В софтбол тебе больше не играть.
Мы оба смеемся над семейной шуткой. В прошлом году я пробовала играть в софтбол, но всякий раз, когда мяч летел в мою сторону, невольно пыталась увернуться.
– Переломов нет, – добавляет отец и сжимает мою ладонь еще крепче. – Больше всего пострадали голова и лицо.
Лицо? Я ощупываю голову. Она перебинтована и болит.
– Медведица схватила тебя зубами за голову, когда вытаскивала из джипа.
Кажется, отцу понадобились все долгие годы обучения, чтобы рассказывать мне об этом и не сорваться, поэтому я слушаю как зачарованная.
– Выходит, я побывала у медведя в пасти?
Он кивает, и я вдруг чувствую, как кровь отливает от лица. Меня бросает в дрожь от ужаса.
– Хочу увидеть.
– Ты вся перебинтована. Да и не на что там смотреть, – заверяет папа. – Врачам пришлось местами сбрить тебе волосы, чтобы наложить швы.
Я вцепляюсь изо всех сил в койку, ощущая приступ головокружения.
– Господи боже. – Касаюсь лица и чувствую повязку на щеке и еще одну на лбу. Вспоминается Франкенштейн. – Следы останутся?
Отец моргает, и по его небритым щекам катятся слезы.
– Все будет хорошо, Букашка. Пластический хирург уже убрал шрамы на лице.
– Прекрати! – вскрикиваю я, хватая ртом воздух. – Хватит!
– Прости.
– Пить…
