Он утирает глаза и приносит мне чашку колотого льда.
Я грызу лед, откинувшись на подушку. Нужно подумать о чем-нибудь хорошем.
– А где была Матильда?
Представляю себе, как отважная старушка Мэтти яростно облаивает и отгоняет медведицу.
Отец отводит взгляд.
– Она поступила храбро. Защищала тебя.
По голосу ясно, что это еще не все.
– Пап, она в порядке?
Теперь слезы у отца текут уже ручейками, и он опускает лицо в раскрытые ладони.
– Прости, Хан… Я не хотел тебе сегодня об этом говорить…
Голова под повязкой чешется с удвоенной силой, руки покрываются гусиной кожей.
– Она погибла?
Он кивает.
– Почти мгновенно.
Воздух разрывает визг – мой визг. Потом дыхание перехватывает, и я начинаю рыдать с такой силой, что боль от ран отступает и болеть вдруг начинает все тело. Я хватаю подушку и рыдаю в нее.
– Нет! Только не Матильда! Только не моя собака!
Отец обнимает меня, и мы плачем вместе.
Все тело словно пронзают тысячи иголок, и боль ослепляет меня. В палату влетает мертвенно-бледная медсестра.
– Она вспоминает?
– Нет, я рассказал ей о нашей собаке, – отвечает папа надтреснутым голосом, и медсестра бросает на него укоризненный взгляд.
Она суетливо бросается к аппарату, нажимает на кнопку, и сердитое выражение у нее на лице сменяется сочувственным.
– Я прибавила морфина. Вашей дочери нужно отдохнуть, шериф Уорнер.
Он кивает и встает, собираясь уходить, но я хватаю его за руку:
– А что с медведицей?
Отец морщится.
– Букашка, сейчас главное – была она бешеной или нет.
Я сжимаю его пальцы, заставляя посмотреть на меня.
– Скажи, пап, где она? Она убила мою собаку. И едва не убила меня.
Он выдыхает:
– Я ее застрелил.
Я откидываюсь на подушку, ощущая одновременно печаль и облегчение, и шепчу:
– Хорошо.
Отец откашливается.
– Ее труп забрал ветеринарный контроль. Сейчас они проверяют ее на бешенство. Помни, Букашка: если тебе что-то понадобится, я рядом.
Он выходит из палаты. Медсестра снова измеряет мне давление и осматривает раны.
– Как боль?
Я смотрю на нее, не в силах пошевелить губами. Мою боль числом не измерить. Морфин начинает действовать, и сестра, должно быть, понимает это по глазам.
– Теперь лучше?
Я утираю слезы и пожимаю плечами. Физическая боль начинает отступать, и мышцы расслабляются.
– Постарайся отдохнуть, Ханна. Нажми на кнопку, если что-нибудь будет нужно, хорошо? Дежурный врач скоро зайдет тебя проведать. Если проголодалась, можешь поесть. – Она переставляет поднос с ужином со своей тележки на мой столик.
Потом медсестра выходит из палаты, и я не могу думать больше ни о чем, кроме Матильды. Я вспоминаю ее щенком с блестящей рыжей шерсткой, ковыляющим мне навстречу, покачивая большими висячими ушами. Вижу, как ее печальные темные глаза смотрят на меня снизу вверх с ее любимого места на полу кухни. Слышу, как глухо стучит по полу ее хвост, когда ей не хочется вставать и бежать мне навстречу.
Не верится, что Матильды больше нет. Не верится, что она спасла меня от медведя! Когда я в ней больше всего нуждалась, она оказалась рядом, атаковав зверя вчетверо больше и сильнее нее. Я молча плачу.
Приходит женщина-врач. Она задает мне кучу вопросов: мое имя, сегодняшнее число, имя президента и последнее, что я помню. А у меня в памяти осталось только одно: как я сижу в джипе.
– Ты помнишь, куда ездила или как приехала домой?
Я качаю головой.
Задав еще несколько вопросов, доктор, кажется, остается довольна.
– Ты молодая и быстро идешь на поправку, – дружелюбно говорит она. – Думаю, со временем память к тебе вернется. Только не торопись.
А хочу ли я вспоминать, каково быть в зубах медведя? Хочу ли я вспоминать последние мгновения Матильды? Вряд ли.
Доктор уходит, посоветовав мне поспать. Мне тепло, я снова будто плыву, и обезболивающие создают ощущение, что все в порядке. Они помогают думать о Матильде и не плакать при этом. Воспоминания идут сплошным потоком: мы с папой учим ее охотиться; потом тот раз, когда ей пришлось надеть воротник на шею и она постоянно натыкалась на мебель; как она по ночам похрапывала мне в ухо; как она убегала, стоило мне взять в руки поливочный шланг, чтобы искупать ее; как она театрально плюхалась на бок, чтобы полежать.
Немного подремав, я рассасываю еще несколько кусочков льда. Входит новая медсестра, проверяет аппаратуру, бормочет что-то и выходит. Я прибавляю громкость на телевизоре и начинаю переключать каналы, пока не добираюсь до местных новостей. К своему облегчению, я узнаю, что пожар полностью локализован. Все кончилось.
Я уже собираюсь снова переключить канал, когда экран заполняет фотография Вайолет, заставляя меня тут же улыбнуться.
– Вайолет… – шепчу я.
